Новый год для Птицы

Well now, I get low and I get high, and if I can't get either, I really try. Got the wings of heaven on my shoes. I'm a dancin' man and I just can't lose. You know it's all right. It's OK. I'll live to see another day. We can try to understand Музыка стала светом, проникшим в беспроглядную темноту. Готовое вырваться из груди сердце забилось ритмично в такт словам, дыхание выровнялось. Песня не обрывалась. Бодрый тон и энергичная игра на гитаре отвлекали от паники, отводя дурные мысли о перспективах пролежать взаперти ещё час. Камера с решёткой обращалась в улицу из какого-нибудь мюзикла, где бы все плясали и веселились, и музыка не стихала бы. Feel the city breakin' and everybody shakin', and we're stayin' alive, stayin' alive. Ah, ha, ha, ha, stayin' alive, stayin' alive. Ah, ha, ha, ha, stayin' alive. Рукой Олег нащупал сначала холодный пол, потом свёрнутый вдвоё шарф, подложенный под голову, затем и плотную ткань наброшенной на себя чужой парки и наконец добрался до проводов наушников, портящих всю его оптимистичную иллюзию. And now it's all right. It's OK. And you may look the other way. Волков попытался приподняться, пробуя сориентироваться в пространстве. Чья-то рука надавила на спину, заземляя. — Лучше не стоит, — предупредил голос, знакомый голос. Что-то зашуршало над ухом. Щеки коснулась тёплая ладонь. — Рот открой, это должно помочь. Толком не осознавая себя после пережитого приступа неконтролируемой жути, Олег без лишних вопросов сделал, как ему сказали, и тут же проглотил подсунутую себе таблетку, а уже после присмотрелся и понял, от кого она была, вновь предприняв попытку встать. — Лежать, — твёрдо настоял парень уже без очков и красной парки. — Ты всё ещё дрожишь, разве не чувствуешь? Успокоительное подействует в течение часа. Волков чувствовал лишь слабость, которую не терпел сильнее проходимцев в синих шарфах и агрессивно настроенных художников. Если бы возле него находился Серёжа, Олег бы отмахнулся, огляделся по сторонам, убедившись, что их двоих никто не засёк, и сказал бы, что справится, не привыкать. Но Разумовского сейчас не было с ним. Зато был тот, с кем они дважды поцапались. Какой-то план по его полному уничтожению? Нет, прислушиваясь к музыке, был уверен Волков. Тогда наушники и пилюлю не дал бы. — Тот полицейский сразу убежал, когда тебе стало дурно и, похоже, не за доктором. Я пробовал позвонить в скорую. Не дозвонился, зато узнал, что у меня баланс на телефоне в сильном минусе. В сто двенадцать диспетчер сказал ждать в очереди с номером шестьдесят семь, а потом вовсе звонок сбросился, — признался его непрошеный спаситель и по совместительству сокамерник. — Ты не волнуйся, дыши, это не эпилепсия, иначе бы у тебя закатились глаза, судороги были бы интенсивнее. Я видел приступ у одноклассника. Помню — телефон на громкой связи, все в классе что-то кричат, суетятся, медсестра разводит руками, а я пытаюсь расслышать в этой какофонии инструктаж по оказанию первой помощи от врача. Устроить на полу, ослабить верхнюю часть одежды, держать в боковом положении, под голову что-нибудь мягкое, нельзя, чтобы больной ударился ею, в рот пальцы и посторонние предметы не совать, откусит, и передать это медсестре, которая пыталась пропихнуть ложку и так обеспечить неоднократное посещение зубного. Водой не поливать, пить не заставлять, фиксировать время начала приступа и не паниковать, если польётся пена, это несмертельно, а бригада медиков уже на подхвате. Так что не переживай, у тебя что-то менее страшное, но если что ты в руках бывалого санитара. «Ты меня обнадёживаешь или запугиваешь? Потому что так успокаивать — только вредить», — Олег стрельнул глазами в направлении запястья. Парень сомкнул на нём свои пальцы и не убирал. — Пульс, — тем же на редкость умиротворённым голосом объяснил его персональный недомедработник. — Достаточно высокий. Нервничай поменьше, и стабилизируется. «Пока мы здесь, не выйдет», — но справедливости ради Волков гнал прочь идеи продолжить их перепалку, взъестся на то, что художник намеренно довёл его до такого состояния, съязвить, что спасатель-то струсил перед ментом, не подорвался объяснить, что всё не то, чем кажется. Олег слушал музыку, так и не убрал пальцы со своего запястья. Он не знал, как себе помочь, но если знал его временный сокамерник, а он довольно убедительно проговорил порядок своих действий для экстренного случая, то от помощи он отказаться не смел. Кроме него положиться не на кого, если его снова одолеет неведомая сила ужаса, и он потеряет связь с реальностью, любая помощь будет кстати, даже если она будет исходить от его недоброжелателя. В конце концов, он сам вызвался ему помогать. За песней с весёлым мотивом следовала знакомая Олегу спокойная и ненавязчивая «Hotel California» и более ритмичная «The House of the Rising Sun». У парня был интересный вкус в музыке. Кантри-рок, отдающий джазом и немного блюзом с его живостью и энергией. А так, глядя на него, максимум предвидишь классическую музыку, доносящуюся из филармонии или открытого концерта в консерватории. — Какой жанр был у первой песни? — после долгих размышлений всё же поинтересовался Олег. — Софт-рок, — ответил ему парень. — Лёгкий рок? — недоверчиво переспросил Волков. — Хард, панк, кантри, рок-н-рол, ещё может, деление по странам, но не лёгкий. — Elton John, Maroon 5, Coldplay, Bee Gees. Eagles и те записывали песни в этом жанре, так что как посмотреть, — добродушно отозвался по-прежнему безымянный собеседник. — Меня кстати Дима зовут. Мы вроде как три часа вместе сидим, а имён друг друга не знаем. Наверно, это надо исправлять? «Вот так вражда превращается в вынужденное перемирие. А если бы у меня случилась эта эпи-кто-она-там, мы бы сразу проскочили этап знакомых и претендовали на дружбу?» — свои мысли Волков не озвучил, повременил для четвёртого часа их задержания. — Олег, — не думая, выдал Волков. И без того большие, неприкрытые очками зелёные глаза показались ещё больше. — Всё в порядке, — тут же сориентировался Дима. — Необычно, что у тебя имя такое повседневное, без национальных изысков. — Сколько я уже в этом состоянии? — перебил Олег. Имя именем, а не об этом он хотел бы знать. — Сколько времени прошло с того, как нас кинули? Но Дима явно придерживался прямо противоположного мнения. — Не лучшая тема, — проговорил он и покачал головой. — Ты ещё… — И продолжу, — оборвал его на полуслове Волков, — если не пойму, что со мной было. Это и тебе полезно, Санитар Дали. Дима неодобрительно покачал головой. Смотрел на него сверху вниз без злобы или испуга, а как-то с волнением, точно как на какого-то больного. — Не ваза, не разобьюсь, — пробурчал Олег. Слова прозвучали до того нелепо, что Дима смягчился и улыбнулся ему. — Вот почему, когда не надо, тебя прорывает на болтовню, а когда от этого зависит чья-то жизнь, ты моментально замолкаешь? А от такого умозаключения Дима и вовсе хихикнул и погладил его по голове. Погладил по голове. Видимо, выглядел он до того паршиво, что его изморенный вид сказался на выдержке и отстранённости художника. Вон уже руки распускать стал. — Тридцать минут, — огласил Дима. — Ты смотрел в стену, шумно дышал ртом и подёргивался как от коротких электрических разрядов. Взгляд у тебя был дикий, испуганный, ты будто увидел привидение или другую нечисть. — Ту, что нас бросила замерзать, — усмехнулся Волков. — Настоящие чертилы из преисподней! Дима помрачнел. — Так категорично, — он вздохнул, но вздыхая, смерил Олега серьёзным, порицающим взглядом, свойственным взрослым, вроде учителей, надзирательниц. Диму этот взгляд сразу делал лет на десять старше. — Они всё же полицейские, это их работа. — Раскидывать всех за решётки и тюремщики могут, а эти совсем бесполезные, — не согласился Волков. — Где их носит, а? Три часа уже здесь и столько же, поверь моему опыту, они будут нас расспрашивать. Энгрэ бэтек! — Не ругайся, — к взрослому взгляду добавилась и взрослая интонация. Сначала приструнил, посмотрев, затем осадил, спасибо, что не отчитал, — не такие уж они и бестолочи, раз догадались нас хотя бы закрыть. Спорить с Димой не хотелось, спорить о ментах не хотелось вдвойне. Бросили и бросили, к утру точно вернутся, а пока есть музыка в наушниках и Дима. В присутствии него и музыка звучала иначе, её хотелось приглушить. Прежде Олег и не помнил, чтобы хотел сделать так, а не наоборот. Волков называл те музыкальные группы, которые слушал и о которых слышал сам, подкинул в список Диме Pink Floyd, «Машину времени» и Nickelback для затравки. Дима же предложил ему ознакомиться с другими своими фаворитами, среди которых, помимо упомянутых им ранее групп, исполняющих софт-рок, затесались в одном ряду попсовая Глюк'oZa и инди Gorillaz. — Все привыкли к людям и лицам, а не к рисованным изображениям, гастролирующим по интернету. Пусть Глюкозу и считают плагиатом, но клипы у неё уникальные, не пародийные и точно не сворованные с западного аналога. Но с песнями идут как бы раздельно по смысловой составляющей. Горилок можно слушать, не видя, а «Невесту» или «Швайне» обязательно смотреть! — дополнил себя Дима и движением пальца по внезапно оказавшемуся рабочим экрану телефона воспроизвёл «Dirty Harry». — Я бы показал тебе видео, если бы роуминг не съёл все мои деньги. Глянь как-нибудь по возможности, очень советую. А я попробую что-нибудь «потяжелее». — Думаешь, уже дорос? Теперь Дима не посмотрел взглядом разочаровавшегося в нём взрослого, а как обычный парень чуть помладше его хмыкнул и толкнул в плечо. Мог же быть нормальным, стоило лишь задать верное направление и вуаля. Дима говорил, Олег дополнял и наоборот. Волкову как-то и непривычно было участвовать в разговоре, а не слушать что-то среднее между разговором на двоих одного и длиннющим монологом. Диму его молчание не устраивало, он сразу переставал быть рассказчиком и неопределённо щурился на него, замолкая. Тишина Волкову не нравилась куда сильнее, чем своя ниша собеседника, поэтому разговор он исправно поддерживал. Так пролетел ещё час. Паника окончательно прекратилась, Дима отпустил его руку, но предостерегал насчёт активных действий. До скорой им не дозвониться. — У меня всё тело затекло лежать, на полу и с твоей курткой не то чтобы тепло. Как ты вообще не заледенел ещё? Возишься со мной, как будто разобьюсь. — Может, и разобьёшься, а мне тебя по осколкам собирать, — на его пререкания возражал Дима. — Осторожно, очень осторожно, помни, что мы отрезаны от людей, а я не врач, многих тонкостей не знаю. — Не хрустальный! Дима смотрел иначе. Не как подросток, не как взрослый, не как человек. Вновь его глаза приобретали неестественный золотой блеск, который Олег где-то уже видел, но не вспоминал где. Дима не моргал, переставал щуриться и буквально пронзал глазами насквозь. Если бы он так зыркнул на Макса, да что там, на Цербершу, то она бы навернулась с кожаного кресла. Собственно, почему Олег и не выказывал дальнейшего сопротивления, как и опустил голову, рассматривая пол. Выдержать этот холодный, смотрящий как будто на тебя изнутри взгляд было выше его сил. Пока Серёжа молча помогал, обходя все острые углы стороной, Дима упирался в каждый и разглаживал их, не давая оспаривать свои действия. Медленно, но он помог ему перебраться с пола на скамейку, дав опереться на себя, спрашивал про самочувствие. — В глазах темнеет? Голова кружится? Дай руку пощупаю. Дима дотянулся до своего ранца и предложил, случайно задев рукой мелкий порез на лице Волкова, оставленный собой же, воспользоваться антисептиком и пластырем. — Давай дальше сам, я без очков всё напутаю, мне с маленькими предметами не по себе становится. — Вот они — последствия чтения в темноте, — задумчиво изрёк Волков, запустив руку в небольшой саквояж, где выстроились в шеренги стройными рядами блистеры различных таблеток, влажные салфетки, пузырёк антисептика, пластыри, бинты и марлевые повязки, к ним в набор шли небольшие ножницы. Дима как готовился к тому, что в музее кто-нибудь из посетителей непременно грохнется в обморок, поранится о торчащую из деревянной стойки гардеробщицы щепку, подвернёт ногу или руку и у него разболится голова. И Дима тут как тут со своими запасами. — А воду ты почему с собой не носишь? Мало ли, обезвоживание, да и таблетки запивать. — Чтобы она нечаянно пролилась на мои работы, когда я или кто-нибудь другой неплотно закроет крышку? «Предусмотрительно», — Олег взял салфетку, вытер давно засохшую кровь, а затем распаковал и налепил на подсохшее место пластырь. Дима возле него сунул руку в карман брюк и достал из него две белые капсулы, забросив обе в рот. Волков распознал по их форме и цвету таблетку, которую Дима раньше выдал ему. Неужели так нервничал? — Миопический астигматизм очень часто наследуется на генетическом уровне, — вдруг произнёс Дима тихим голосом. — К вопросу о чтении в темноте. У нас с сестрой зрение испорчено с рождения, мама с папой тоже очки носят. И это нормально, что ты не знал. Я тоже много чего не знаю, но мои преподаватели и слышать об этом не хотят. После того спасения, я его и спасением не считаю, человеку требовалась помощь — я помог, это про неравнодушие, а не героизм. Но я не о том. После того случая учителя по ОБЖ и биологии почему-то посчитали, что я хорошо знаю их предметы, раз сумел позаботиться об однокласснике лучше медсестры, и стали дёргать по олимпиадам, отрывая от заданий педагога по ИЗО и поручений классной. Потом к ним добавилась наша англичанка, спасибо Нике за её языковые уроки, и физрук с эстафетами, кроссами и другой между школьной и городской ерундой. Всем от меня что-то надо, а я не могу отказать, им же надо. Не хочу их разочаровать. Волков попробовал это визуализировать. Ассоциации со сказкой так и напрашивались, чтобы их провели. Красная Шапочка мечется между людьми, которые поголовно заваливают её работой, внушают превышающее её рост чувство ответственности, долга, а она, уставшая от поручений, прячется в тень, скрывается под своей красной накидкой и сбегает в лес, где пока никто её не достаёт. Волков она не боится, те от неё ничего не требуют. Олег перехватил край парки и подтянул его к Диме, чтобы и он не замерзал. Да, он заверял его, что ему не холодно, не трясся, не бледнел, и всё же куртка принадлежала ему. Было бы неловко, если бы он простыл из-за своей самоотдачи и безотказности. «Нет», — Волков вовремя прикусил язык, не мог предугадать, как бы Дима отреагировал на его весьма нелестный комментарий. Вместо этого сидел, не двигаясь, так близко, что чувствовал плечо Димы на уровне своей руки. В болтающемся наушнике играла песня про снег. Олег не разбирал отдельных слов, как потом и вовсе снял с себя наушник. Он планировал предложить его Диме, послушать музыку вдвоём, но передумал. Всё также между шансом вспомнить о кажущемся уже таким далёким детстве и Димой выбирал последнего. — Отдыхаешь от школы с сестрой? — спросил Волков. — Ты сказал, что у тебя сестра, — напомнил Олег, — расскажи о ней. У меня ни братьев, ни сестёр не было, как это. Дима запустил руку в карман и достал из него ещё одну таблетку, проглотил. «Третья уже», — эту деталь Олег запомнил и держал в памяти с робкой надеждой, что ему позже не придётся приводить Диму в чувства, напоминая, что скорой, как и ментов, им не дождаться. — Вера не просто сестра, мы близнецы. Я старше её на десять минут. — Но совершеннолетняя из вас она? — невзначай напомнил Волков. — Или у тебя две сестры? Дима стушевался, скрестил руки на груди и поджал губы. Всё-таки Олег был прав, враньё тому пришлось не по душе, как и напоминание о нём. — Сестра одна, Вера, — неохотно сознался Дима. — Ника она… — забрав назад лезущую в глаза светлую чёлку, попытался обрисовать художник, — Чайкина, — но слова никак не давались ему, — ну, она, — в третий раз предпринял попытку объяснить Дима. Отмахнулся. — Начну с Веры, ты же о ней спрашивал, — наконец-то ответил он, покашляв в руку. — Так вот, если мне отрастить волосы ниже плеч и натянуть на себя платье я, может, и стану выглядеть, как Вера, как и она, если примерит на себя мою одежду, подстрижётся и смоет с лица косметику, но… Я так и знал! — воскликнул Дима и встрепенулся. Волков рядом смотрел чётко на циферблат часов, плохо сдерживая смех. Дима, конечно, дал ему знать, что с сестрой они похожи, но теперь Олег не мог не представить Диму в женской одежде, волосами подлиннее и, наверно, учитывая его рост, в туфлях. Воображать такое было одновременно смешно до колик и страшно, потому что Дима не смеялся, а пилил его сверкающими янтарём глазами. — А вы одеждой с Верой меняетесь? — задыхаясь не от скользкого ощущения страха, перерастающего в панику, а от хохота до пышного румянца на щеках и жара в теле, спрашивал Олег. — В детстве менялись, — насупившись отвечал ему Дима. — А сейчас? — и смешки вырывались из горла. Вдруг Дима ни с того ни с сего толкнул его в грудь, роняя спиной на скамейку, и навалился сверху, одной рукой перехватив обе его руки, задрав над головой. Но Олега было уже не остановить. Подмявшего его под себя Диму он воспринимал не так, как тот от него ожидал. — Тебе бы пошла красная помада, матовая, — и снова смех, как будто они зависали в заброшке или на стройке от нечего делать, а не были заперты в ментовке. — В тон платью, а туфли чёрные. Смотри, — проржавшись, смог произнести Олег прежде, чем достал из-под Димы ногу и забросил ему на спину. — Кто кого ещё поймал? Дима недовольно засипел, куксился и возился на нём, не в состоянии выбраться из своего придавленного положения. Отпустил руки, упирался своими ему в грудь. — Между прочим, — важно заявил Дима. — Я слушаю твоё сердцебиение, дохохочешься, тебе опять поплохеет! Вдруг инфаркт, инсульт? И не пойдёт мне красная помада! Почему платье тоже красное? — с искренним недоумением возмутился он. — Так понимаю, насчёт туфель у нас уже единогласное да? — подхватил Олег. — Парка красная тебе идёт, и платье пошло бы, из чистого научного интереса сравнить, насколько ты в нём будешь на сестру похож. — На много, — обидчиво пробурчал Дима. — Но это внешне! Ты меня перебил! Я как раз начал о главном, но нет, надо перебить. А знаешь, не хочу я ничего тебе рассказывать, и ногу с меня убери, испачкаешь! — Дима беспокойнее завозился, задёргался, кривя губы и морща нос. Не рассчитал, что, поймав его в капкан, угодит в него за компанию. Олег аккуратно опустил ногу и вытянул её на скамейку, руки выставил перед собой, капитулируясь. Возможно, реально перегнул с юмором, теперь Дима замолчит, и на их клетку опустится купол из тоски и безнадёги. — Прости, если перебор, — виновато сказал Волков. Дима, притаившись, глядел на него недобро, исподлобья. Олег уже ожидал, что он стрельнёт в него угрожающим золотым блеском, но Дима вместо этого улыбнулся. — Исключительно из научного интереса я мог бы одолжить что-нибудь у Веры. И туфли тоже, если влезу в них. В коридоре слабо мерцала лампочка, освещая прутья решётки. Солнце садилось, но в их клетке было светло, как на рассвете. Дима светился ярче любого электрического прибора. Свет так и сочился из него, когда он хихикал и улыбался во все тридцать два зуба. Его хотелось коснуться, потрогать, ощутить тепло, которое он старательно оберегал ото всех под фасадом злющего умника. Поймать ртом его дыхание, вдохнуть в себя ту жизнь, которой он дышал. Этот Дима нравился Олегу, не обижался всерьёз, а отшучивался на его не особо умные шутки. И свет обволакивал его целиком. Искрился — не про Диму, он светился неведомым, сильным сиянием. Притягивал к себе, не отталкивал обратно в темноту. Этого света было так много, что с его помощью можно было бы осветить весь Петербург, каждый его закоулок и «колодец». — Всем от меня что-то нужно. Как мне отказать? «Но что тогда останется Диме, если он раздаст себя всем?» — печально подумал Волков и положил руку Диме на спину, устраивая его на себе. Он не трогал, не гладил, не хотел отбирать у Димы его свет, чтобы он снова не закрылся, не озлобился, и в его глазах не зажглись вестники беды — жёлтые огни. Наблюдал за свечением, улыбался в потолок, ему этого было достаточно. Дима лежал у него груди, слушал, как бьётся сердце, подражая стетоскопу. Его отросшие волосы торчали во все стороны и едва поблёскивали от ни капли не держащего их зализанными назад лака. — И всё же, как вас с сестрой различать?

***

Дима рассказывал, так и оставшись валяться на нём, как в детстве они с Верой менялись одеждой и подшучивали над родителями и другими родственниками, представляясь друг другом, как, увидев по телевизору передачу про животных, начали подражать воронам. Садились друг напротив друга, говорили и запоминали речь, интонацию, тембр, а потом дурили родителей, пока те не надевали очки, просили у дедушки с бабушкой добавки за другого, отвечали на звонки друзей. Дима, когда болела Вера, Вера, когда не мог Дима. Игрушки, вещи, развлечения — всё у них всегда было поровну. С друзьями, правда, в итоге не получилось. Когда Вера начала общаться с одной девочкой в садике, Дима обиделся, говорил сестре, что та гадости о ней распространяет за её спиной. Вера брату поверила, перестала с ней дружить. А потом друг появился у Димы. Тогда обижаться начала Вера. Подражая Диминому голосу, разругалась с ним по телефону, а потом в группе тот накинулся на Диму с обидой, отчего Дима отказался с ним общаться. Дима и Вера воссоединились до новых, уже школьных друзей, которых они так же отваживали друг от друга, но с оговоркой. Узнав про обман, извинились перед пострадавшими от себя, однако продолжать с ними дружить те отчего-то поостереглись. Близнецы продолжали шкодить в школе, когда родители их развели в разные классы. Помогали на расстоянии, научившись подделывать почерк. Дима Вере с математикой, окружающим миром, Вера Диме с русским языком и литературным чтением. Сидели вечерами и решали задания за другого, чтобы не тратить лишнее время. Они писали друг другу смс и одновременно покидали классы на контрольных и тестах, встречались в коридорах и давали друг другу поделать задания. Никто из учителей не замечал неладного, а они продолжали свою игру на двоих. Вера всегда полагалась на Диму, а Дима на Веру. Они держались вместе и не расставались, не терпели долгой разлуки. Никто другой им был не нужен. «В чём-то они как мы с Серёжей», — эта мысль грела Волкова, видать, всё у них с Разумовским нормально, как у Димы с Верой. Кроме момента с друзьями. Дима быстро его проскочил, а Олег обратил внимание. Стало как-то неприятно. Неправильно это — запрещать с кем-то дружить или подставлять друзей, играя в собственника. Как бы Дима ни объяснял, что они с Верой не думали, что навредят своим друзьям, им было лет по восемь-девять, а от самой мысли оказаться между двумя рассорившимися близнецами, Олега било крупной дрожью. Как ни дружи, а допустишь ошибку, и тебя вычеркнут и тут же заменят любимым с детства родственником, простив ему старые обиды. Поссорились они, а прилетит потом тебе. И ведь он поступил подобным образом. Обозлился на мудака в синем шарфе, докопался до Димы, который уже тогда предлагал ему помощь, протягивал руку, когда он сам на него налетел и упал. Серый же не к кому-нибудь, а к тому мудаку зачем-то полез, видел его, возможно, исчезнув в новогоднюю ночь, или общался, а ему не рассказал. И это исчезновение…обиделся что ли? Но на что или за что? Мда, оба не разобрались в ситуации и обменялись недовольством, доставив проблемы совсем непричастным к ним. — А потом в одиннадцать лет у меня начал ломаться голос, сестра ещё переросла меня, и мы уже не могли как раньше всех разыгрывать. К нам домой приходил папин друг. Увидел мои рисунки однажды и спросил, в какую художку я хожу, а я никуда не ходил. Рисовал для себя и иногда помогал учителю по ИЗО делать плакаты. Но папин друг, он преподаёт в академии художеств и состоит в Союзе художников России, сказал, что у меня талант, который ни за что нельзя потерять. После того вечера папа попросил меня собрать все рисунки и дать взглянуть ему. Он архитектор, у него всё должно быть строго выверено в проектах, никакой самодеятельности и полёта фантазии, все чертежи выполнены согласно ГОСТам. Папа просмотрел все мои работы и поразился, как раньше за мной не доглядел. Я был на экзаменах в школе искусств, проскочил сразу несколько классов в середине осени и попал к ребятам постарше, а они занимались академическим рисунком. Помнишь ещё то изображение цилиндра, который ты мне испортил? Это он и есть. Вера тоже хотела со мной, но в рисовании она так же хороша, как я в приготовлении чего-либо, а готовлю я отвратительно. Дима говорил, что они с Верой делили обязанности. Он покупал продукты в магазине, ходил в аптеку, а Вера хозяйничала дома, когда родители не успевали приготовить им поесть, занятые работой. Дима вёл Веру за руку на все школьные мероприятия, знакомил со своими одноклассниками, а она его, робея, звала сходить на недавно вышедший фильм, посидеть в парке или почитать в библиотеке без посторонних, вдвоём. Но с появлением художки в жизни Димы прежний порядок нарушился. Он возвращался поздно, уставший, с несделанной домашкой, не добираясь до магазинов. Вера за это на него дулась, но сама в магазин не шла, преданно ждала его, как и пропускала новинки кино, ведь Диме стало не до них — он подготавливал работы для занятий, дополнительно для них смотрел обучающие ролики по прорисовке объёма в сети, ластиком стирая до дыр листы в альбоме. — Всё встало на свои места, когда я подхватил тяжёлую простуду, — задумчиво произнёс Дима. Весёлые интонации от воспоминаний о детстве сменились грустными, почти безжизненными. Лицо казалось серым. — Нужно было идти в аптеку, родители на работе, а Вера не могла, она боялась. У меня температура тридцать восемь и семь, а ей, видите ли, страшно с кассиршей двумя словами обменяться. — Но она пошла? — спросил Олег. Дима едко усмехнулся. — Скорая забирала бессознательного меня на носилках прямо от кассы. Вера без меня совершенно не умела делать покупки, а я без неё максимум мог соорудить натюрморт из продуктов. Я убил нашу микроволновку фольгой, честно, не знал, что нельзя её туда класть. Волков выслушал и задумался. — Но что плохого в том, что вы всё делали по переменке? Дима потянул руку к карману, где у него лежали таблетки. Олег перехватил упаковку прямо у него из руки, переложив на край скамейки, подальше от Димы. — Три ты уже съел. Вот, — он вынул из кармана своей куртки мятный леденец. — Если так хочешь рот занять. Хотел Дима или нет Олег не знал, но конфету он принял. — Я то и пытаюсь до тебя донести — когда мы жили вдвоём и общались вдвоём, то и с обязанностями справлялись, но когда у меня началась своя жизнь с художкой, всё полетело кувырком. Мы с Верой не всегда будем друг у друга и должны учиться всё делать сами. Хорошо или плохо — неважно, главное, сами. Мне так психолог сказал. — Ты к мозгоправу наведываешься? В «Радуге» обязывали на ежегодных медосмотрах проходить его. Врач безынициативно задавал разные вопросы, просил сделать странные задания — нарисовать несуществующее животное (Олег сразу вспомнил, что Серёжа совсем отказался рисовать, аргументируя это тем, что в рамках бумаги рисунок уже будет считаться существующим, что противоречит заданию. Если животное не существует, то и нарисовать его нельзя, его же нет), выбрать из кучи картинок одну понравившуюся, одну непонравившуюся и одну вызвавшую интерес. Также психолог давал тесты на темперамент, тип личности и выявление различного рода предпочтений, склонностей. Психолога никто всерьёз не воспринимал, его проходили, как и других врачей и забывали про него. Иногда разве что старшие шушукались, что докторишка пригляделся к некоторым из них и вот-вот сцапает в психушку. Но то был пустой трёп и пугалки для малышни от воспиток. В психушку за все годы работы детдома забрали трёх воспитанников. У двух на момент отбора уже имелись какие-то диагнозы в карточке. Поэтому слова Димы про психолога Олег воспринял неоднозначно. На сумасшедшего Дима не походил, а добровольно являться к полоумному врачу такое себе. Дима своё время явно ценил и не стал бы тратить на подобную белиберду. — Уже к психотерапевту, — поправил Дима. — А если продолжу искать общения с Верой, то мне потребуется психиатр и антидепрессанты, — довольно мрачно для себя заключил он. — Я учил её ходить в магазин. Сопровождал, молчал на кассе, пока она платила, и ждал на выходе её возвращения. То же с аптекой. Она ругалась, плакала, но пойми, если со мной что-то случится, как в аптеке, кто ей купит еду или лекарства? Это пока мы в девятом классе, а дальше как? «На родителей вы не рассчитываете», — ситуация с сестрой Димы удручала. В чём-то, считал Волков, Дима был прав. В его словах преобладал здравый смысл и логика. Если его не станет вдруг, как быть его сестре, так привыкшей к нему? Но это и хотелось оспорить, потому что ситуацию Димы и Веры Олег мысленно переносил на них с Разумовским. Если с ним, с Олегом, произойдёт несчастье, как Серёже потом жить? Он же не защитится, не поймёт, что мир вокруг жесток, а не прекрасен, как Волков пытался его убедить, поддерживая его идеи о помощи людям и слепую веру в них. Его бы и следовало потренировать в самозащите, протащить на кухню, минуя повариху, и учить готовить так, чтобы кухня не погорела. Из этого следовало самое неутешительное — зачем он ему, если он всё будет уметь? Зачем Диме Вера, если он всё сам сможет, а ей он? Но родители, родители их куда смотрят, что их дети до такого докатились?! Почему не вмешаются? — Мне кажется, Вера меня ненавидит, — печально произнёс Дима. — Почему? — так глупо было спрашивать. Как спросить у несчастного человека, почему он несчастен, ткнув в его явную рану. Дима не сильно опечалился, ответ на этот вопрос был так очевиден. — Потому что я талантливый, а она нет, — уверенно ответил он. — Она порвала мою выставочную работу, сожгла первые грамоты, сломала не один комплект карандашей, упрашивала бросить рисование. Она умеет ныть, плакать и больше ничего. У неё нет друзей, в школе её дразнят. Она носит линзы, спрятала голову в песок и думает, что, забыв про проблему, её решит. — И ты за неё не заступаешься? — закономерно последовал вопрос от Волкова. — Я заступался, но какой смысл? Я вмешаюсь, её оставят в покое, но так будет до следующего раза, потом всё повторится и так до бесконечности. Ей следует научиться давать отпор, а не оглядываться на меня, — видимо, он слишком громко думал, и Дима всё же услышал, либо у Димы была своеобразная чуйка на чужие опасения. — Мой психотерапевт думает, что я на неё давлю, папа говорит не приставать к ней с назиданиями, мама с бабушкой просят быть с ней помягче. Но я её не тираню, это она мои рисунки портит, но её за это никто не ругает. Конечно, проще свалить вину на меня, это я её кошмарю, какой я ужасный! — Дима подорвался со скамейки, замельтешив возле неё, активно размахивая руками. — Я один вижу, что с ней нельзя помягче, она абсолютной тряпкой становится, ноет беспрерывно, рыдает громче. Да она хочет, чтобы все вокруг её жалели, она привыкла! — громко воскликнул он. — Я к психологу пошёл искать помощи для неё, а меня выставили каким-то злодеем, хотя я очень её люблю и желаю ей добра! — Называя её тряпкой и вот так о ней высказываясь? «Лучше бы они ненавидели друг друга, чем так любили», — страх забрался в душу, проскользнул в неё, встав комом в горле. Как жизнь двух милых близняшек из семейной комедии превратилась в триллер, фильм ужасов похлеще ужастиков с паранормальщиной? По всем пунктам жертвы лидировала Вера, но отчего-то Олег испытывал сочувствие и к Диме. Он не мог выразить его словами, озвучить в той форме, которую ему придал Дима. Вроде он вредил сестре, но при этом страдал сам. Выходит, всё же Вера вредила ему? Но как, если у неё на это не было сил, и как раз по этой причине Дима злился на неё? — Послушай, я три раза в неделю хожу на двухчасовые сеансы психотерапии, которые выглядят как допросы с пристрастием. Если ты отказываешься говорить, то к тебе лезут в голову при помощи ответов на тесты или реакции на определённые раздражители. Раз в неделю посещаю группу, пью таблетки, после которых сутки чувствую себя неспавшим неделю. Возможно, возможно, — Дима выставил руки вперёд, затем всплеснул ими, — я переусердствовал с защитой, и она привыкла прятаться за меня, но ведь она не переучивается, не хочет переучиваться! — он закричал, ударил рукой по решётке и продолжил метаться от стенки к стенке. — Почему я должен лечиться и постоянно пить таблетки, а она ничего не должна? Бедная, несчастная Верочка, — саркастично причитал Дима. — А вот именно из-за неё у меня развилась тревожность, точно из-за неё наши родители хотят развестись! Вера — полная бездарность, могла бы заняться чем-нибудь полезным, а не строить из себя великомученицу! Папу это раздражает, ему пришлось принять предложение из Москвы и переехать по работе, чтобы мы ни в чём не нуждались, а она этого не понимает! Дима кричал, а перед глазами Олега проносились кадры, как из кинохроники. Девочка со светлыми, свисающими к плечам волосами и зелёными глазами находит целый склад таблеток в прикроватной тумбочке своего брата и начинает плакать. Мальчик как две капли воды похожий на неё это видит и обзывает её слабачкой и плаксой. А девочка плачет, сжимает в руках десятки пластмассовых баночек и картонных коробочек и рыдает от бессилия, злясь на свою слабость. Её брат тоже держится. За маской злобы скрывает боль от невозможности её утешить. Он уверен, что, пожалев, сделает хуже, поэтому спешно уходит и забрасывает в рот несколько белых капсул. Оба тянутся друг к другу, прислоняясь к разделяющей их невидимой стене, каждый со своей стороны, но, оказавшись рядом, девочку опять накрывает с головой истерика, а мальчика злость на разрыдавшуюся сестру. Он смотрит на брошюрку колледжа искусств, сжимая в руке альбом и билет до Москвы. — Вы не вместе поступаете? Ты оставишь её одну в городе? — пытался собрать всю картину по кусочкам, допытывался Олег. — Она рассчитывает на тебя, а ты её бросаешь! — Я даю ей последний шанс взять СВОЮ жизнь в СВОИ руки! — в ответ на его вопросы бесился Дима. — Нет никакой Верочки, есть дубликат Димы. Есть я, а есть моя убогая тень, моё жалкое, бракованное подобие. «Замолчи, замолчи, замолчи! — то, что видел Волков, приводило его в панику. Слишком хорошо его убеждения в том, что боль от семьи и за боль не считается, отражались на близнецах, демонстрируя все шероховатости, значительные минусы этого расклада. Пока его родители любили и ненавидели без явных последствий, Дима с Верой открыто мучали друг друга и мучались сами. Вера так глубоко погрязла в своей неуверенности и страхах, что никак не выходила из роли жертвы, а Дима, пытающийся её вытащить, терял самообладание, его гуманные методы помощи не возымели эффекта, более того, создали о нём ложное впечатление в глазах окружающих. Ему оставалось либо сбежать, сжигая мосты, что он и затевал, либо сорваться, забив на вредящие ему таблетки, мозгоправа и с криками, пугалками и оскорблениями спасать сестру против её воли. — От семьи вообще не должно быть боли, иначе обе стороны настрадаются», — такой вывод напрашивался у Олега. — Опомнись! Ты создаёшь все условия, чтобы после твоего отъезда она нашла себе нового защитника, и не факт, что хорошего! — Значит, она заслужила плохого! — Значит, они заслужили своей судьбы. Между кадрами, как из фильма, вклинился другой, не относящийся к ним напрямую. Наслушавшись страшилок про пожар и трёх погибших воспитанников, Олег решается спросить у Серёжи, что он об этом думает. Разумовский застал ту трагедию, однако, если сравнивать с Максом, впадающим в ступор от разбушевавшегося на горящей сковородке пламени, от огня не шарахался, не боялся. — Если их и сожгли, значит, было за что. Они виноваты. Они это заслужили, — он говорит это абсолютно спокойно, что так на него не похоже. В глазах те же жёлтые огни, вот где он видел этот взгляд! Волков перестал пытаться перекричать Диму, замолчал и Дима. Огни в глазах потухли, и он испуганно смотрел на него, пока не дёрнулся, не забрал парку со скамьи и не сел к решётке к нему спиной, с головой уйдя под красный капюшон. — Извини, — злость поутихла, и теперь его голос звучал так же пугливо, как в музее. — За это, за то, что наговорил про родителей и учёбу. Мне так, — в тишине клетки раздался всхлип, второй, — так страшно однажды накричать на Веру, проболтаться про родителей. Не знаю, сколько ещё смогу продержаться. От Веры ничего не ждут, не возлагают на неё надежды на будущее в архитектурном. Хочешь — выпускайся со мной после девятого, хочешь — сиди до одиннадцатого, а мне нельзя два года в пустую тратить, если хочу собрать портфолио работ для вышки, улучшить навыки, там никто не посмотрит на то, что я что-то не умею рисовать. Она тряпка, но свободная тряпка. А я…если я не уеду, всё пойдёт по швам, у меня точно случится срыв, у родителей тоже. Я так скучаю по тому времени, когда мы просто общались, и всё было нормально. Волков поднялся и подошёл к решётке, присев возле Димы. Не трогал его, по себе представлял, что если тронет, Дима ощетинится и заденет его, укусит побольнее, намереваясь оттолкнуть, а увидев это, расстроится и окончательно уйдёт в себя под красный капюшон. — Ты не тиран, — ровным тоном произнёс Олег. — Но ты не говоришь ей, что с тобой происходит. — Потому что она… — начал Дима. — Хватит её тряпкать, — одёрнул Волков. — Ты молчишь, — терпеливо разъяснял он, — а она не понимает, что не так. — Будто ты бы заговорил, будь ты на моём месте, — цыкнул Дима. Олег озадачился. На его месте он бы тоже наверняка уехал, если бы тот же Разумовский после детдома не начал бы приспосабливаться к жизни извне. Он тоже молчал о ранах, переносил их в одиночку и иногда злился из-за их недопониманий с Серёжей на этой почве. Но Диме втолковывал обратное, потому что… — Если тебе для разговора важно потом с кем-нибудь поделиться подробностями, а друзьям и знакомым ты боишься заявить, потому что вы с сестрой в одной школе, то я не против тебя выслушать. В голову к тебе я лезть не буду, разболтать твои секреты мне некому. Одно но — у меня телефона нет, разве что ты мне дашь свой номер, буду искать средства связи. Олег сидел подле, тоже прислонившись к прутьям с потрескавшейся краской. Диме потребовалось время прежде, чем он повернулся к нему. Щёки у него были немного влажные, глаза покраснели. Зря мозгоправ на него наговаривал. — Как любит говорить Ника — сначала гарантии, — оживился Дима. — Я тебе номер, а ты мне… — он вытянул руку в его направлении. — Футболку. Захочешь забрать — придётся позвонить. Снимай её. «Это откровения тебя раскрепостили?» — музыка, шутки про одежду, сестра — пройдя через эти этапы, манерный умник в строгой одежде глотнул воздуха, расслабив пуговицы на вороте рубашки. Мистер блять сама правильность оказался не таким уж и правильным. — Обобрать сироту до нитки, — но эта неправильность в правильном завлекала, делала Диму свободнее, и позволяла Олегу быть открытым, говорить, не воображая, обидится или нет. Волков бросил куртку на пол и снял с себя футболку, протягивая. Спину сразу обдало холодом. Морозный воздух окатил не хуже душа в постель в феврале. — Ты жестокий человек. — Я сангвиник, подходящий ко всему с прагматичностью флегматика, — Дима принял её, не убрал в ранец, а положил поверх куртки, избавляясь от жилетки с рубашкой. — Без малейшего понятия, что это за иностранные слова, но они мне уже не нравятся. Так и будешь смотреть? Дима глядел на него насмешливо, и поэтому у Олега закрались подозрения, так ли плохо тот видел без очков. Притворялся да пользовался глупостью тех, кто ему верил. — Сказало одно длинное расплывчатое пятно, светлое пятно, окружённое чёрным ореолом, — растягивая слова, произнёс Дима и подошёл к нему, положив руку на плоский живот, удивился. — Вас кормят? В футболке ты выглядел не таким дрябленьким, — и не успел Волков сказать слово против, как Дима несильно ударил его в грудь, сжав ладонь в кулак. Олег ойкнул, а Дима уже провёл ладонью ниже к рёбрам, сжал, прощупывал ощутимее, чем это делал врач на медосмотре, — холодный, — констатировал он, — тебе бы не снимать мою куртку, иначе с такой чудовищной терморегуляцией подхватишь пневмонию. Точно тебе говорю, у тебя организм ослаблен, поэтому ты мерзлячий, — а потом схватил его за руку и положил на себя. Там, где Олег ожидал почувствовать мягкую кожу, оказались крепкие мышцы — наглядное объяснение тому, почему он так долго гонялся за ним в музее. — Кури поменьше и питайся нормально, и тогда у тебя появится одна сотая доля шанса меня обогнать в следующий раз, — но как… — У тебя одежда вся пропахла. Я бы сказал тебе об этом, если бы ты достал сигарету в музее, а так претензиями раскидываться бестактно. Твоё дело — курить или нет. — А кто говорил, что в музеи на картины попялиться ходит? Что людей вынюхиваешь? — однако подстёгивая Диму его же словами, пялился сам. «Менты бы и при драке на меня всё свесили? Или догадались бы проверить, так ли ослаблен противник?» — Олег представлял, что, не начни Дима убегать, и досталось бы не так рисункам и его миловидному лицу, как ему. Может, Дима и не занимался ни в каких секциях, но держал себя в хорошей форме и подталкивал к тому, чтобы лишить себя этого преимущества. — Государство на меня вряд ли расщедрится, но с сигаретами попробую завязать. Хочу увидеть твоё поражение. — Мечтай, — натягивая на себя его футболку, посоветовал Дима. — После знакомства с Никой мои одноклассники — выходцы из секций по футболу и бегу дышат мне в спину. У тебя нет шансов, Олег. А Ника хорошая, по-своему зажигательная, язвить любит, но добрый и надёжный человек. Мы встретились спонтанно, прошлой весной, тогда ещё в Сирии началась гражданская война. Тшш, — вдруг шикнул Дима и перекрестил руки на груди, — никаких разговоров со мной про Сирию, понял? Кивни, — Волков понял без разглашения подробностей. Странная просьба, но ладно, не нравится — не надо и кивнул. — Начало марта. И всё из-за проклятого грома. Он не ослышался? Волков свесил голову на бок, опустил брови. — Проклятого грома? — переспросил он. — Гром! В нашей встрече виноват гром! — воскликнул Дима.