Не дождешься, Геральт

– Мне нужна твоя помощь. Ха. Ха. Ха! И еще трижды «ха!». Лютик никогда не был сторонником насилия, но сейчас он бы с превеликим удовольствием врезал Геральту, если бы не осознавал, что скорее сломает собственную руку о челюсть этого непрошибаемого чурбана, чем причинит ему хоть какой-то вред. Поэтому все, что делает Лютик – это проходит мимо, огибая Геральта и до крайности показательно не прикасаясь к нему. Но в коридоре медлит какую-то долю секунды, а потом все же вновь разворачивается и возвращается в камеру. До боли в скулах широко улыбается очаровательным мышам, осуждающе дергающим на него длинными ниточками усов – в конце концов, они заслуживают подобающего обращения с собой и не виноваты в том, что кое-кто здесь ничего не ведает об элементарных правилах приличий. – Благодарю за то, что составили мне компанию. Было честью петь вместе с вами! – короткий театральный поклон, и Лютик вновь выходит из камеры, на Геральта даже не взглянув. Три. Два. Один... И Лютику в спину прилетает отрывистое: – Мне. Нужна. Помощь. Голос у Геральта знакомо хриплый и совсем тихий, что никогда не мешало ему внушать страх и трепет, трепет и страх – в разном порядке и разных пропорциях, рецепт подбирается согласно уровню зависимости от определенных бездушных ведьмаков. Тьфу ты. Человек неосведомленный, вероятно, не уловил бы в этом голосе даже отголоска эмоций – но Лютик слышит раздражение, скрытое сейчас в привычной тишине. В ответ Лютик хмыкает – о да, Геральт, привилегия хмыкать не закреплена за тобой мирозданием, смирись с этим! – и произносит, удивляясь тому, как легкомысленно и спокойно звучит собственный голос, пока внутри бушуют войны: – Не представляю, каким образом это касается меня. – Лютик, – в этот раз в голос Геральта проскальзывают отчетливые рычащие нотки. Не прекращающий идти Лютик ощущает мрачное удовлетворение от этого факта. Никакой вины за свое поведение или благодарности за то, что Геральт вытащил его из тюрьмы, отыскать в себе не удается. Ну, если только чуть-чуть. Чтобы окончательно погасить это «чуть-чуть» Лютик принимается язвить. – Не боишься, что я опять тебе все испорчу? Ну, там, принесу с собой какое-нибудь проклятие? Заставлю тебя ужасно страдать и истекать кровью из ушей, пока ты слушаешь мое отвратительное пение? Или, может быть, попросту... – что именно «попросту» Лютик и сам не успевает придумать, когда его резко хватают за предплечье, разворачивая и заставляя столкнуться со знакомыми золотыми глазами. Лютик морщится, осознавая, что, скорее всего, от хватки Геральта останутся синяки. Нет, конечно, он не настолько изнежен, чтобы из-за каждого синяка устраивать истерику – но это служит отличным напоминанием о том, насколько мало он стоит в глазах Геральта. Ладно, может быть, такие суждения не совсем справедливы, если учесть, сколько раз Геральт спасал ему жизнь... Но это другое! В конце концов, даже бездушность Геральта не настолько бездушна, чтобы спокойно наблюдать за тем, как умирает обычный человек. Едва ли в таких случаях дело было хоть сколько-то в самом Лютике – мысль горчит настолько, что почти заставляет поморщиться. – О, я и не смел надеяться, что за время нашей разлуки ты обзаведешься хоть какими-то манерами, – с ядовитой насмешкой произносит Лютик, показательно опуская взгляд на сжимающую предплечье руку Геральта – тот тут же хватку разжимает. Знай его Лютик чуть меньше – решил бы, что какую-то долю секунды выражение лица Геральта искажается намеком на чувство вины, но это чушь, конечно же. Откровенная чушь. – Мне нужна помощь, – вновь произносит Геральт, и Лютик не скрываясь закатывает глаза. – Не поверишь, но я все услышал и первые два раза, – к концу фразы яд насмешки смазывается, когда Лютик смотрит, впервые с того момента, когда вновь встретил Геральта, по-настоящему смотрит ему в глаза – и видит в этих глазах слишком отчетливую тень беспокойства. К этому моменту они уже выбираются из тюрьмы Лютика на свободу, к голубому небу и чириканью птиц, что ласкает слух. Но тут же между ними повисает до того тяжелая вязкая тишина, что Лютику не удается даже насладиться чистым свежим воздухом, который приходит на смену душному и спертому воздуху камеры. Чтоб тебя, Геральт! Но сам нарушать эту тишину Лютик не планирует. Ну уж нет. У него тоже есть гордость, знаете ли! Наверное. Валялась тут где-то... И он выдыхает с облегчением, когда Геральт все-таки заговаривает первым – еще немного, и Лютик бы сорвался в привычный для него бессмысленный треп, за которым куда проще скрывать неловкость. Говорит Геральт так, будто у него запор и каждый звук стоит невероятных усилий – впрочем, ничего нового. – Дело в Цирилле. На секунду старательно выстроенное хладнокровие Лютика дает сбой, и он удивленно моргает. – Ты о том самом ребенке-неожиданности, которого на тебя также по моей вине повесили? – пытается вернуться к насмешке Лютик, но получается слишком оторопело, слишком сипло и даже жалко для насмешки; и все-таки Лютик тоже может быть упрямой скотиной. Так что он заканчивает: – И которого ты никогда в жизни знать не хотел. – Все... Изменилось, – после затянувшейся паузы произносит Геральт, совсем непривычно, несвойственно ему сбиваясь на середине фразы и вдруг отворачиваясь. Лютик опять моргает, пока информация медленно обрабатывается его плохо соображающей головой – это все недостаток кислорода. Душный и спертый воздух камеры виноват, конечно, а вовсе не всякие ведьмаки, которые сваливаются на головы несчастных Лютиков без предупреждения, а потом добивают этих Лютиков совершенно неожиданными вестями. А ведь у Лютика и без того уже в наличии разбитое сердце, одна штука, ремонту не подлежит – куда ему больше-то? Но в конечном счете до него все-таки начинает сказанное Геральтом доходить, и он произносит раньше, чем успел бы себя остановить – пусть уже этот непробиваемый ведьмак пришибет Лютика своим обычным презрительным ты-идиот-Лютик взглядом, окончательно убедив в том, что его дурная голова думает всякую чушь. – Да ты привязался к ней. Вот только за этой фразой не следует ни того самого взгляда, ни прямых отрицаний. Ничего. Кроме глаз Геральта, в которых вдруг проглядывает непривычная, совсем несвойственная ему уязвимость, и – ох. Ох. Лютику нужно присесть. И выпить. Присесть можно тоже заменить на выпить. Да, этот вариант подойдет. Будьте так добры – два выпить, пожалуйста. Что ж. Такого поворота он точно не ожидал. А потом мысли Лютика вдруг совершенно неожиданно обращаются к этой девочке, ребенку-неожиданности. Геральт не уточнил, что именно с ней случилось – но этого чего-то оказалось достаточно, чтобы заставить его попросить о помощи кого-то, вроде Лютика. А значит, случилось что-то ужасное. На смену удивлению и злости на Геральта приходит страх и Лютика начинает мутить. Это ведь ребенок. Всего лишь ребенок... – Ладно. Я помогу тебе, – произносит Лютик непослушным ломким голосом, и когда ему начинает казаться, что поза Геральта становится чуть более расслабленной – тут же добавляет уже громче, из чистейшей вредности. – Но только ради девочки! Ребенок не должен страдать из-за того, что ты... Это ты. И снова, если бы Лютик знал Геральта чуть хуже – он мог бы решить, что в глазах его мелькает что-то, похожее на тоску, может, даже обиду. Но это глупость, конечно. Лютик прекрасно помнит каждое из слов, сказанных ему Геральтом там, на горе – и снова воскрешает их в собственной голове сейчас, запрещая себе забываться. А Геральт в ответ уже коротко кивает, вслух ничего не произнося – какая неожиданность! Решив, что на этом разговор окончен, Лютик отворачивается и успевает сделать несколько твердых шагов вперед, когда его останавливает голос Геральта. – Нам в другую сторону. Сворачивая туда, куда указывает Геральт, Лютик очень старательно – и едва ли удачно – делает вид, что у него все идет по плану. Дальнейшее их общение происходит без общения. Лютику так невероятно сложно заставлять свой рот оставаться закрытым – это же противоестественное состояние для него! Лютик был рожден для песен, для разговоров, для того чтобы обольщать людей восхитительным тембром своего голоса! Но сейчас он молчит – а Геральт, конечно же, не спешит повисшую между ними тишину прерывать. Есть часть Лютика – немалая часть, на самом деле, – которая понимает, что слова Геральта там, на горе, не были так беспочвенны, как хотелось бы. Да, Лютик знает, он – та еще головная боль и нескончаемый источник неприятностей. Но все же он по глупости думал, что годы знакомства что-то значили не только для него одного. Что, сколько бы Геральт это ни отрицал – он все же считает его, Лютика, своим другом. Ну, или хотя бы неплохим приятелем: таким, которому не вонзаешь нож в спину самыми жестокими словами из возможных. Что ж, Лютик ошибался, хотя стоит отдать Геральту должное – ни одна его фраза подобному заблуждению никогда не способствовала. Но ничто из этого не отменяет боли Лютика. Не отменяет того, что после всего сказанного просто прийти, бросить короткое «нужна помощь» и ждать, что Лютик прибежит преданным щенком на один только зов... Ладно, учитывая прежнее поведение Лютика – вполне справедливое ожидание, стоит признать. Но слабые, валяющиеся где-то здесь поблизости остатки гордости берут свое. Как и все еще вполне ощутимая, отчетливая обида, взращенная на разбитом сердце. Лютик пытается как можно меньше смотреть в сторону Геральта, не уверенный, что собственная валяющаяся-где-то-здесь гордость выдержит подобное испытание. Впрочем, своим молчанием Лютик только делает Геральту одолжение – умиротворяющая тишина вместо раздражающего трепа бестолкового барда, что может быть лучше? Понимание этого лишь сильнее злит Лютика, и он порывисто пинает первый попавшийся камень. Из горла тут же против воли вырывается скулеж, когда небольшой камень на деле оказывается вкопанным в землю огромным булыжником и вместо того, чтобы отскочить от удара, остается на месте. Откуда-то сверху доносится хмыканье, и Лютик бросает на Геральта взбешенный взгляд. – Сейчас я неприятности приношу только самому себе. Можешь выдохнуть с облегчением, – нарушает собственный запрет на разговоры и рявкает Лютик, понимая прекрасно, что в ушах Геральта его рявканье звучит в лучшем случае беспомощным мяуканьем. – Все никак об этом не забудешь, – задает Геральт вопрос, который совсем не звучит, как вопрос, и в голосе его отчетливо проступает досада, а Лютик ощущает, как раздражение подпитывается с новой силой нахлынувшей обидой. – О, я причиняю тебе неудобства своей болью, Геральт? Ну прости великодушно, что я не непрошибаемый ведьмак, а всего лишь обычный жалкий человек со своими обычными жалкими чувствами! Видишь? Именно так это и делается. Вот так люди просят друг у друга прощения! И можешь даже не благодарить за этот преподанный уро... – Мне жаль! Это ты хочешь от меня услышать? – сквозь стиснутые зубы рычит Геральт так, что Лютик почти шарахается в сторону – лишь годы практики удерживают его от этого. Годы же практики помогают его голосу оставаться язвительным, не давая секундному испугу скользнуть наружу. – О, это прозвучало так искренне и убедительно, я польщен! Но можешь не переживать. Вот спасем твоего ребенка-неожиданность, от чего бы мы там ее не спасали – спасибо, кстати, что посвятил во все подробности, это так помогло, Геральт – и опять избавишься от меня. Выдохнешь с облегчением. Лютику очень хочется верить, что к концу короткой импровизированной речи его голос не начинает дрожать, звуча уязвленно – но кого он обманывает? На какое-то время они вновь погружаются в тишину и Лютик даже почти благодарен – он не уверен, что хочет продолжать этот разговор. И правда, спасут ребенка Геральта – и разойдутся вновь каждый в свою сторону, чтобы забыть окончательно о существовании друг друга. Ну, или Геральт окончательно забудет о существовании Лютика, а Лютик продолжит баюкать осколки своего сердца и сочинять слезливые баллады. Это уже никого не волнующие детали. К тому моменту, когда Лютик окончательно уверяется, что они с Геральтом, скорее всего, так и проведут остаток своей спасательной миссии в тишине – с Геральта станется это устроить, – тот вдруг произносит: – Если бы я действительно хотел от тебя избавиться, сделал бы это много лет назад. И Лютик резко останавливается, застывая на месте. Кажется, это самое длинное, что Геральт когда-либо ему говорил – оторопело думает Лютик. А потом до него начинает доходить смысл услышанных слов и что-то внутри обрывается, секунду-другую не давая дышать. Геральт проходит еще несколько ярдов, прежде чем останавливается и оборачивается. Лютику кажется, что это единственный раз за все годы их совместных странствий, когда Геральт обернулся из-за него – звучит довольно печально. Конечно же, сказанное крайне смутно похоже на полноценное извинение, но речь ведь идет о Геральте, который со словами никогда приятельских отношений не водил. Ждать от него чего-то большего? Что ж, даже Лютик не настолько глуп. Он ведь не Йеннифэр, чтобы ради него... Чертова Йеннифэр. В конце концов, Геральт признал, что не так уж сильно хотел от Лютика избавиться – есть ли у него право требовать чего-то еще? – Это же все, чего я могу добиться от тебя, правда? – приглушенно, с ноткой обреченности спрашивает Лютик, и Геральт в ответ хмыкает. Это знакомо настолько, что в грудной клетке болит. Лютик вздыхает – и сдается. Все ведь было предрешено с самого начала, правда? Если дело касается Геральта – он сдается всегда. Зачастую вовсе без борьбы. Когда Геральт опять отворачивается, продолжая идти, Лютик скорым шагом догоняет его, вытаскивая из-за спины лютню. Произносит театрально веселым голосом, сглатывая скопившуюся в горле горечь: – Что ж, думаю, нам предстоит очень многое наверстать. Ты ведь стольких прекрасных баллад лишился, пока меня не было рядом. И мы не будем вновь поднимать тему того, кто именно в этом виноват, Геральт... – Лютик, заткнись. – Не дождешься, Геральт! Если бы Лютик знал Геральта чуть хуже – он бы решил, что у того дернулся уголок губ. Но подобное, конечно же, едва ли возможно даже в лучшем из миров. Так что Лютик проводит пальцами по струнам – и принимается петь. Гордость остается валяться в грязи где-то позади.