У каждого свой конец света

На рассвете Ивес поднялся, чтобы сходить в туалет, потом пошел на кухню. Ему сильно хотелось пить, он набрал в стакан воды из кувшина с фильтром. Пока пил, заметил большой конверт на холодильнике. Подпись на белоснежной бумаге гласила: «Ивес Дюамель». Сгорая от любопытства, Ивес взял конверт, вскрыл его при помощи ножа. Внутри лежали документы, ознакомившись с которыми, Ивес узнал, что он уже два дня как разведенный. Пройдя в спальню, Ивес принялся разглядывать Лагранжа, словно увидел в первый раз. — Привет, — слабо улыбнулся тот, не открывая глаз. — Нашел подарок? — Но как тебе удалось? — Ивес, положив конверт на тумбочку, скользнул под одеяло. — Да, я подписал бумаги, еще полгода назад, но ведь требовалось согласие Амеди на развод. — Помнишь, я ездил неделю назад в командировку в Париж? У меня нет родственников, но полно старых друзей. Один нашел твоего мужа, другой занялся оформлением развода, ты его знаешь, это мэтр Тьерри. — Ты виделся с Амеди? — спросил Ивес внезапно осипшим голосом. — Да. Твой уже бывший супруг живет в пригороде Парижа в старинном особняке. Устроил там развлекательный клуб, попросту говоря — бордель. Я прихватил с собой мэтра Тьерри и двоих полицейских, тоже давних знакомых. Мсье Бенар был учтив, хоть и с похмелья. Если тебе интересно, то он неплохо выглядит. Мы провели короткие переговоры, в результате которых мсье Бенар подписал документы, необходимые для развода. — Он что-то передал на словах? — Ивес старался выглядеть равнодушным, но у него предательски задрожали губы. «Ты… грязный. От тебя разит… ты… в тебе были другие альфы. Тебя осквернили». — Да ничего. — Лагранж погладил его по руке. — Спи, еще рановато для подъема в выходной день. Сегодня Рождество, так что давай как следует поваляемся. Ивес повернулся к нему спиной, сдерживая слезы и оглушающий шквал эмоций. Лагранж понимающе не трогал его. — Оказалось, — прошептал Ивес, — ничего не прошло. До сих пор больно. — Мне жаль, — сказал Лагранж и дежурной фразой, которую принято произносить в подобных случаях, запустил Истерику Ивеса. Именно так, с заглавной буквы, потому что в те минуты Ивес полностью растворился в своей боли, превратившись в жалкое, несчастное существо, истекающее слезами и соплями, кричащее так, что Лагранж был вынужден закрывать ему рот рукой, старающееся разорвать себе горло и выцарапать глаза, или, еще лучше, проломить череп и вырвать мозг, чтобы ничего, абсолютно ничего не осталось, потому что Ивес больше не мог притворяться, что обо всем забыл. Он больше не был способен прикидываться спокойным и уравновешенным. Он больше не хотел думать об Амеди, о его ужасных словах и о его бегстве. Он не заслужил ничего из того, что ему преподнесла жизнь в прошлом. — Тш-ш-ш, — Лагранж, взъерошенный и раскрасневшийся, со следами укусов и синяками на груди и руках, укачивал Ивеса как маленького, потерявшегося мальчика, — я здесь, я тебя никогда не оставлю. Поверь, пожалуйста. Мне так жаль, видит бог, мне действительно жаль. Ивес не понимал ни слова, но низкий голос Лагранжа, запах альфы, обволакивающий, как теплая вода, постепенно успокоил его, погружая в спасительный сон. Он проспал почти целые сутки, а когда проснулся, то Лагранж сидел на кровати, читая книгу. — Привет, — улыбнулся он. — Проголодался? — Наверное, мне лучше уйти. — Ивес чувствовал себя совершенно разбитым. Грязным. Использованным. Непотребным. — Я могу что-нибудь приготовить. — Я хочу уйти, — повторил Ивес. — Хорошо. Но разве ты не знаешь, что бегство не всегда помогает? Ивес зарылся лицом в подушку. — Я приготовлю спагетти… — Нет. Только не это. Ненавижу спагетти. Ладонь Лагранжа легла ему на затылок. — Придумаю что-нибудь. — Извини. От меня сплошные проблемы. — Всем нам иногда необходимо ненавидеть самих себя, даже если мы ни в чем не виноваты. Да-да, я старый и мудрый, а еще жутко хочу есть. Лагранж щелкнул Ивеса по уху и вышел из спальни. Позже Ивес принял душ, побрился, уныло рассматривая себя в зеркале. «Все плохо или нет? Это мой персональный конец света или начало новой жизни? Фу, я словно статью пишу».

Две недели назад

— Вы новый ебарь моего омеги? — спросил Амеди, едва выслушав юриста. Он уставился на Лагранжа, безошибочно определив в нем альфу. — Не староват для такого молодого мяса? — Мсье Бенар, я здесь не для того, чтобы выслушивать оскорбления в адрес мсье Дюамеля, — холодно ответил Лагранж. — От вас требуется поставить подписи. Это совсем не сложно. — Жаль, что я не могу притащить эту блядь сюда. — Амеди обзавелся брюшком, выпирающим из-под шелковой рубашки. На некогда смуглом, а теперь болезненно-бледном лице виднелись следы вчерашней пьянки, в глазах лопнули капилляры. В кабинете воняло перегаром и табачным дымом. — Он бы пользовался популярностью. Вы же знаете, что он как-то за день обслужил одиннадцать альф? Комиссар Аркур, который был знаком с Лагранжем более двадцати лет, предостерегающе сжал пальцами его плечо. Сам он был бетой, как и майор Бонье, но отлично понимал, что могут устроить альфы из-за омеги. Особенно если диалог скатывался до подобных оскорблений. — Знаю, — спокойно ответил Лагранж. — Это было групповым изнасилованием. — Он мог попытаться покончить с собой. — Амеди подтянул к себе папку с бумагами, поставил размашистые подписи в указанных юристом местах. — Но предпочел выжить. Позорище. — Имейте совесть, — не выдержал Бонье. — Вы были супругом мсье Дюамеля. — Выход вон там, — устало сказал Амеди. — Удачной дороги. Когда посетители вышли, он запер за ними дверь, достал из шкафа бутылку коньяка, точно такого же, какой они с Ивесом пили накануне апокалипсиса. Амеди осушил два стакана, а затем вытащил из кобуры пистолет. — Вот и мой конец света, — сказал он, прежде чем нажать на курок. Охрана была вынуждена взломать дверь кабинета хозяина клуба. Амеди лежал на полу, дергаясь в агонии. Он выстрелил себе в рот, но умер не сразу, а спустя несколько минут, зачем-то цепляясь за ненавистную жизнь. Последним, что всплыло в его памяти, был момент, когда они с Ивесом встретились перед аудиторией в университете. Тогда Амеди, подчиняясь первому порыву, взял светловолосого омегу за руку и тут же поклялся в верности, будучи уверенным, что это навсегда.

Десять лет спустя

Семья Лагранж собиралась праздновать Рождество. Сыновья, четырех и семи лет, с благоговением взирали на елку, украшенную по всем правилам: мишура, гирлянды с мигающими огоньками, стеклянные шары с разноцветными узорами, яблоки и конфеты, завернутые в золотистую фольгу. Елку венчал ангел в белом одеянии с большими голубыми крыльями, поблескивающими стразами. — Дети, ужинать! — позвал Ивес. После второй беременности он чуток набрал вес, от чего Аделард неизменно приходил в восторг, когда видел супруга обнаженным. Мальчики, топоча как небольшое стадо слонов, примчались в столовую, уселись на свои стулья и вопросительно уставились сначала на Ивеса, потом на Аделарда. Днем женщина из соседнего дома приготовила блюда для праздничного стола, Лагранжам осталось только все разогреть. Ивес не отличался кулинарными талантами, для Аделарда раньше готовила приходящая обслуга. Оба согласились, что не стоит нарушать заведенный порядок, потому никто из пары особо не морочился с кухней, выплачивая небольшую сумму пожилой бете. После ужина детям разрешили недолго поиграть возле елки, затем они приняли ванну и отправились спать. Мальчики в предвкушении подарков были на взводе и с большим бы удовольствием остались в гостиной, но, поныв, все же улеглись в кровати. Отцы по очереди прочитали им сказки, а затем, пожелав сладких снов, ушли, оставив ночник включенным. Аделард предложил посидеть в гостиной. Пока он варил кофе, Ивес поставил на поднос чашки и блюдца с кусочками рождественского «полена». Устроившись на диване, Аделард потягивал разрешенную врачом порцию коньяка, поглядывая на мужа и вознося молчаливую хвалу мирозданию, которое пусть и жестоким путем, но привело к нему Ивеса. До сих пор, невзирая на терапию и неустанную заботу Аделарда, у Ивеса во взгляде проскальзывала невыносимая тоска. В такие мгновения он становился мрачным и молчаливым, старался куда-нибудь уйти. И каждый раз Аделард боялся, что потеряет Ивеса. Но с каждым годом число таких приступов неуклонно снижалось, а ночные кошмары становились редкими гостями в спальне Лагранжей. Последняя вспышка случилась на седьмом году брака Ивеса и Аделарда. Ивес встретил в супермаркете Валери. Она сразу его узнала, взгляд заметался, Валери едва не убежала, но осталась стоять на месте. — Э-э, ты живой, — произнесла она, натянуто улыбаясь, — хорошо выглядишь. Ивес едва посмотрел на нее: модные одежда и макияж, лицо вполне довольного жизнью человека. — Ты тоже, — сухо ответил Ивес, собираясь пройти мимо и ни в коем случае не разговаривать с ней. Валери поняла намерение Ивеса, и ей стало обидно, что ею пренебрегают. Хотя она понимала почему: вина за то, что десять лет назад Валери помогла отправить Ивеса на страдания, а то и на верную смерть, до сих пор мучила ее. И одновременно с угрызениями совести ей захотелось причинить боль этому человеку. — Ты знаешь, что твой альфа умер? — бросали она ему в спину. Ивес остановился. — Пустил себе пулю в рот. Тео подрабатывал в его борделе вышибалой, хотя какой из него вышибала. — Амеди… что сделал? — Ивес повернулся к Валери, и она отпрянула от него, увидев насколько сильно он побледнел. Она знала, что обычно представители его пола не отличались агрессивностью, но при этом Валери помнила, насколько отчаянно он отбивался от альф. — Застрелился, — повторила Валери. — Семь лет назад. Но ты, кажется, и не нуждаешься в нем. Нашел нового альфу? Отлично устроился, как я погляжу. Она не умолкала, стараясь мерзкими словами заглушить воспоминания о криках Ивеса, когда альфа тащил его за собой, как вещь, о том, каким разбитым был Амеди, очнувшись в машине и поняв, что он потерял своего любимого. Тео как-то сказал Валери: «Я спросил у босса, что с омегой. Он ответил, что тот для него умер». Это можно было трактовать по-разному, но беты в итоге сошлись во мнении, что Ивес на самом деле погиб. И вот Валери увидела его живым и цветущим, наполняющим тележку товарами, словно заправская домохозяйка. Ивес не помнил, как оплатил покупки, как загрузил их в багажник машины, как доехал домой. Он позвонил няне, попросил ее спуститься и забрать пакеты. — Что-то случилось, мсье Лагранж? — встревожилась молоденькая бета, увидев Ивеса. — На вас лица нет. Вы заболели? — Нет, Сильви, со мной все в порядке, — рассеянно ответил он. — Просто устал. Посидите с детьми еще пару часов, я немного прогуляюсь. Пройдусь по свежему воздуху. Та, проводив его обеспокоенным взглядом, позвонила Аделарду. Ивес шел, механически переставляя ноги и ничего перед собой не видя. Он даже не понял, кто схватил его под руку, потянул к себе. Ивес вообразил, что это кто-то вроде Фабьена. Он протестующе закричал, отбиваясь от альфы, а потом его сгребли в крепкие объятия, Ивес несколько раз взбрыкнул и затих, ощутив родной запах. — Все хорошо, — бормотал Аделард, удерживая рыдающего мужа, — я здесь, с тобой. Я отвезу тебя домой. — Он умер, — сказал Ивес. — Умер. Еще семь лет назад, а я даже не приехал на похороны. Он меня предал, назвал грязным, отвратительным, а я до сих пор помню его запах. — Конечно же ты все помнишь. — Аделард усадил его в машину, пристегнул ремнем безопасности. Ивес беззвучно плакал, шмыгая носом. Приехав к дому, Аделард помог ему выйти. Ивеса не держали ноги. — Любимый, — сказал Аделард, — будь мне лет на тридцать меньше, я бы отнес тебя на руках, но, к сожалению, теперь на такие подвиги я не способен. Так что придется собраться с силами. Ивес кивнул и, держась за мужа, поднялся на второй этаж. Аделард попросил няню не пускать детей в спальню, сказав, что Ивес немного приболел. Он пообещал двойную оплату, но та и без этого согласилась поработать сверхурочно. Аделард раздел и уложил Ивеса на кровать. — Я уже в норме, — проворчал Ивес, которому было стыдно за срыв на публике. — Поваляюсь и встану. — Сильви присмотрит за малышами, не переживай. — Аделард не выпускал руку мужа из своих пальцев. — Приготовить чай или кофе? — Посиди со мной, — вздохнул Ивес. — Я-то, наивный, думал, что все раны зажили. — Они слишком глубокие, чтобы исчезнуть без следа. — Ты бы разрешил мне поехать на похороны Амеди? — Само собой. Я вообще много запрещаю? — Ничего. Разве что… — Те ужасные обои, которые ты хотел поклеить в прихожей, я готов запретить через суд, — со смехом сказал Аделард. Ивес улыбнулся. — Спасибо, — произнес он, закрывая глаза, опухшие от слез. — Я проблемный. — Я тоже не подарок. Попробуй заснуть, пусть сейчас и половина четвертого дня. Я ненадолго съезжу в редакцию, по пути назад куплю что-нибудь вкусненькое. Есть пожелания? — Нет. Я буду тебя ждать. Вернувшись, Аделард увидел, что Ивес крепко спит.

***

В гостиной был включен торшер со стороны Аделарда, на елке перемигивались лампочки. С улицы доносился шум гуляющей толпы. — Я тебя люблю, — сказал Аделард. — И каждый день думаю, как же нам повезло, что мы встретились. Ивес допил кофе и улегся, положив голову на колени мужа. — Я тоже так думаю, — отозвался он спустя некоторое время. — И тоже тебя люблю. Они смотрели на елку, рука Аделарда лежала на голове Ивеса. Оба ощущали такое спокойствие, словно попали в персональный рай, где не было никаких проблем, а будущее сулило только счастье. За окном нестройный хор слегка пьяных голосов затянул Noël Nouvelet, и Аделард, наклонившись, поцеловал Ивеса, прошептав: «Счастливого Рождества, ангел мой». Неделю назад врачи отмерили Аделарду полгода жизни, но в этот вечер он надеялся, что эскулапы ошиблись, результаты анализов и обследований перепутали, а он проживет еще много лет. Врачи ошиблись только со сроками, промахнувшись на пару месяцев. После смерти Аделарда Ивес был настолько разбит, что от суицида его удержал страх за судьбу детей. Но сейчас, в рождественскую ночь, и Аделард, и Ивес верили в то, что будут жить вечно.