Призрак нашего вокзала

Иногда чрезмерное любопытство приводит к добру, а иногда — к худу. С Нильсом бывало и то, и другое. Иногда — в одну и ту же ночь. Сначала, когда вечер только-только укрыл вокзал мягким оранжевым одеялом, с ним приключилась неожиданная удача — кто-то забыл на старой скамейке бутылку из приятного глазу светло-сиреневого стекла. Заметив её, юноша-призрак, едва не прошедший мимо, быстрым шагом вернулся к скамье и, приложив определённые усилия, чтобы взаимодействовать с твёрдым предметом, поднял бутыль и покрутил в руках. Безопасности ради он предварительно осмотрелся — не хотелось бы, чтобы случайного прохожего напугал летающий сосуд. Перрон был, однако, абсолютно пуст, и, следовательно, пассажир, забывший бутылку, уже давно проследовал своим маршрутом. В таких случаях срабатывало древнее правило призраков: если люди оставили, значит, людям не нужно. Бери себе, раз уж понравилось. Вот Нильс и взял. Ему редко попадались вещи подобного рода: обычно люди забывали либо мелочи вроде телефонов и булочек, либо целые сумки или чемоданы, в которые Нильсу не хватало наглости залезть, хоть и бывало порой любопытно до чёртиков. Бутылок таких он раньше не видел: жидкость внутри переливалась тёмно-сиреневым (а может, была прозрачной, просто иллюзорно окрашенной при взгляде через цветное стекло), а этикетки на ней не было вовсе. Закрыта бутыль была обычной пробкой, что заставило Нильса подумать о винах. К алкоголю он особого интереса не питал, но эта бутылка была какой-то маняще-красивой — её окружала загадка, в которую хотелось погрузиться. Да и кто сказал, что там алкоголь? Это может оказаться и лимонад, и цветочный отвар, и… Чистящее средство? А вдруг. Последняя мысль Нильса не воодушевила, но он, уединившись в одном из пустых служебных помещений, всё же выкрутил из горлышка пробку, что сделать довольно нетрудно, когда рука проходит сквозь стекло. Комнату тут же заполнил нежный аромат, похожий на сиреневый цвет. Юноша блаженно вдохнул полной грудью и, не в силах больше сдерживаться, поднёс круглое бутылочное горлышко к губам. Стекло оказалось холодным, а жидкость — приятной и немного жгучей на вкус. Был ли в ней спирт, Нильс так и не определил — он вообще с трудом разбирал ингредиенты того, что ел или пил, он лишь регистрировал собственные ощущения. Вскоре ему стало, что регистрировать: в голову ударило странное тепло, по остальному же телу разлилась прохладная лёгкость. Где-то пол бутылки спустя Нильс стал совсем-совсем невесомым, хотя и так уже был бестелесным духом; воздух вокруг подёрнулся сиреневым дурманом, а стекло начало выскальзывать из вдруг расслабившихся ладоней. Сделав ещё пару (довольно больших) глотков, призрак наконец оставил стеклянный сосуд в сторону и, слегка покачнувшись, прокрутился вокруг своей оси, расставив в стороны руки. Лицо его озаряла блаженная улыбка человека, освоившего как минимум с десяток тайных знаний и оставшегося ими довольным. Ему вдруг нестерпимо захотелось отправиться в приключение. Следующие пол часа Нильс смутно осознавал, что и зачем делает: он носился сквозь стены, плутал в архитектуре вокзала, и здание словно открывало ему новые грани себя. Волшебный сиреневый эликсир подарил юноше второе зрение: он подмечал то, чего не замечал ранее, и знакомые стены оказывались воротами в иные, странные миры. За одной из таких стен он нашёл винтовую лестницу. Вход на неё, похоже, был когда-то заделан, и не использовалась древняя структура уже долгие десятилетия. Стены, ступени, провалы темноты внизу и наверху — всё дышало усталостью, ненужностью, ветхостью. Нильс, однако, счёт своё открытие потрясающим. Было ещё что-то, чего он не знал об этом вокзале! Есть ещё где разгуляться! Не задумываясь о том, куда приведёт его эта дорога, Нильс опустился на ступени и бодрым шагом двинулся вниз — верх он решил осмотреть позднее. Примерно в это же время появились первые тревожные симптомы, пока что достаточно лёгкие, чтобы их не замечать. Аромат сирени, преследовавший юношу неотступно, стал вдруг тяжёлым и химическим на вкус; лёгкость в голове начала потихоньку уступать место густой обволакивающей боли где-то позади глаз, а руки ноги, прежде не чувствовавшие преград, перестали ощущать вообще что-либо, став словно ватными. Пройдя несколько завитков вниз, Нильс остановился и перекинулся через железные перила, пытаясь отдышаться. Стена перед глазами плыла, а побелевшие руки заметно тряслись. Нильса прошибла волна озноба; он всё так же не чувствовал своего тела, но теперь это не радовало, а мешало ему сохранять вертикальное положение в пространстве. Удушливый запах становился невыносим. Последний лестничный пролёт Нильс практически полз, с трудом перебирая ногами. Его потерявшим фокус глазам открылась пустая, явно разгруженная от мебели комната, что-то вроде подвала; у одной кирпичной стены стояли в рядок старые телефоны. Пошатываясь и с трудом выбирая направление, Нильс доковылял до крайнего телефона и, повинуясь странному импульсу, снял трубку и принялся крутить диск набора номера. Что именно он набирал, парень даже не утруждался запомнить — возможно, он просто провернул одно и то же число несколько раз. В трубке что-то затрещало, а потом, словно откуда-то издалека, раздался негромкий женский голос: — Здравствуйте, вы позвонили в центральную школу Ёйконоко-мати, 7-15. Слушаю вас. — Алло… Вы простите, что звоню так внезапно… Понимаете, мне… Мне немного нехорошо, и… И нужна помощь… — Я могу для вас что-то сделать? — обеспокоенно спросили на том конце провода. — Где вы находитесь? — На вокзале… Нильс закашлялся, ощущая, как внутри нагревается разом каждая клеточка тела. Перед глазами заплясали тёмно-красные мушки. Юноша осторожно осел на пол, придерживаясь руками за стену. Телефонную трубку он при этом не отпускал, прижимая к уху изо всех сил. Девушка продолжала что-то спрашивать, а он отвечал — в какой-то момент, кажется, она оставила попытки выяснить, что происходит с Нильсом, и просто отвлекала его разговорами, пока он пытался унять дрожь в руках и ногах. Или это он ей что-то рассказывал? Трудно было вспомнить, но Нильс точно был уверен, что что-то говорил, когда его нутро внезапно сдавило спазмом, и рот наполнился невыносимой горечью. Вниз по подбородку Нильса стёкла струя густой чёрной жидкости, обильно заляпав воротник. Это, правда, было меньшей из его проблем. Где-то через пару минут, не вынеся пытки, организм просто отключился, оставив в ушах лишь эхо от испуганного голоса в трубке. В себя Нильс приходил ещё пару дней, но повреждения оказались, очевидно, не смертельными — каким-то образом призрачный организм умудрился всё подлатать. Не то чтобы Нильс знал врачей, способных помочь призраку. Что-то подсказывало ему, что он отделался достаточно легко — запах сирени с тех пор начал вызывать у него резкую тошноту, но больше никаких последствий для себя юноша не заметил. Бутыль ту он потом нашёл на том же месте, где и оставил, причём абсолютно пустую. О том, что в помещении были люди, не могло быть и речи — очевидно, жидкость просто испарилась. Кто-то вёз магическое зелье и забыл? Или это была сознательная попытка неизвестного экзорциста отравить наивного вокзального призрака? Этого Нильс, наверное, никогда не узнает. Узнал он куда более интересную вещи — телефоны в заброшенной комнате, к которой вела лестница, были отключены от любых сетей и работать в принципе не могли. Кому бы Нильс ни позвонил в тот день, кто бы ни поддерживал и ни утешал его в ту трудную минуту, это был не человек, а создание иного, нематериального мира. Кто-то такой же, как и он сам. Осознание этого почему-то очень грело Нильсу сердце. Он был уже не так одинок, как прежде.