О звездах и сердцах

К Моне у Скарамуччи исключительно практический интерес. Даже, пожалуй, естественно-научный. Скарамучча, можно сказать, исследователь, хотя почему "можно сказать" – так оно и есть, мало что ли он перечитал отчетов и перевидал странных случаев по работе и собственной инициативе? Скарамучча строит теории и догадки, но пока уверился лишь в одном: наука объясняет только крошечный кусочек происходящего, и случиться могут абсолютно невообразимые вещи. В любой момент и прекраснейшим образом – разве он сам не прямое тому доказательство? Поди расскажи какому-нибудь крестьянину из Ли Юэ, что он не человек, а искусно вылепленная кукла со своей волей, характером и даже Глазом Бога. Лицо будет такое же, как у всех этих ученых из Сумеру, когда что-нибудь не укладывается в их стройные теории, но все равно происходит. Словом, Скарамучча держит ум свободным от предрассудков. А потому, когда непонятная девушка в странном наряде раз за разом появляется в его поле зрения, он решает присмотреться. В слухах о ней мешаются недовольство, восхищение и снисхождение: говорят, она тратит жизнь на какую-то чушь, потом говорят, что предсказания у нее отвратительные, потом – что они сбываются. Что ж, его намерения, когда он собирался убить Путешественницу, она угадала вполне верно, как бы это ни раздражало. Насколько бы проще все было, не влезь она тогда в его дела. Скарамучче интересно, мысли о ней не идут из головы – мысли об астрологии и ее правдивости, он имеет в виду – и откладывать в долгий ящик свои желания он не привык. А потому решает подойти к делу прямо, садится и пишет письмо. Уважаемый астролог, до меня дошли слухи и бла-бла-бла. Побольше лести, поменьше конкретики. Прошу применить ваш дар относительно моей скромной личности. Вынужден прибегнуть к переписке, так как слишком известен... нет, без известности, просто в силу непреодолимых обстоятельств. Прикладываю задаток, надеюсь на ваше – нет, с большой буквы, – Ваше понимание и доброту. Ответ оставьте там-то. Искренне ваш, и подписываться он естественно не будет. Все, подкинуть прямо к дому – этим, пожалуй, займется Виктор. Скарамучча в курсе, что Мона не берет деньги за предсказания – в сплетнях этому уделяется большое внимание – а еще он в курсе, что она постоянно на мели и сбегает от арендатора в окно. И надеется, что между потерей жилья и гордости, она благоразумно выберет второе. Ответ он получает через два дня. Не слишком многословный и не слишком по делу: три четверти страницы Мона объясняет, какое великое исключение она для него делает, что астрология не для заработка, и вообще ей необходимо видеть его вживую. Но в конце коротко интересуется датой рождения и подписывается размашисто аж на целую строку. Астрологист Мона Мегистус. Скарамучча усмехается и аккуратненько пишет сегодняшнюю дату. А что, он все равно понятия не имеет, какого числа Баал решила сделать себе куклу – его воспоминания довольно смутные. А так дополнительное психологическое давление: сложно отказывать человеку в его день рождения. Мона отвечает быстро и без преукрашиваний заявляет, что он жесткий человек и привык добиваться желаемого, но точней она сказать не может, потому что нужна личная встреча. В принципе, это совпадает с представлениями Скарамуччи о самом себе, но слишком уж лаконично. Про "добиваться желаемого" он и сам бы мог сказать по размеру аванса. В общем, для окончательного заключения данных явно недостаточно. Ладно, будет тебе личная встреча, Мона Мегистус, – думает он и прикидывает, как бы половчее это обставить. Выбирает место, про которое читал в одном из отчетов: сам он в Мондштадте ориентируется плохо. И начинает плести слова, пытаясь убедить ее не исчезать в тот же миг, как она увидит личность клиента. Прошу вас дать мне минуту на объяснения... Уверяю в честности своих намерений... И все такое прочее, и еще мешочек моры за дополнительные труды. Здесь шансы, конечно, пятьдесят на пятьдесят, потому что Скарамучча здраво оценивает подозрительность всей ситуации, и лично он на месте Моны никуда бы не пошел. Да еще и отправил бы весь Ордо Фавониус в указанное место просто на всякий случай. Но она приходит. Место Скарамучча выбрал за городом, на равнине, так что ее видно издалека: странная шляпа, тонкая фигурка, закрытая напряженная поза. Он подходит не спеша, давая время себя рассмотреть и стараясь выглядеть подчеркнуто дружелюбно. Хотя один раз с ней такой фокус уже не прошел. В этот раз чуда не случается тоже. – Ты? – шипит она и явно готовится исчезнуть всплеском воды как в прошлый раз. – Ты обещала меня выслушать, – он вскидывает руки и делает большие невинные кукольные глаза. Она, конечно, не обещала, но опустим детали. Мона колеблется – Скарамучча буквально видит, как качаются чаши весов перед ее глазами – но в конце концов раздраженно выдыхает и цедит сквозь зубы: – Попробуешь мне врать, я узнаю. Собственно, эта ее способность – одна из тех вещей, что Скарамуччу интересуют. А потому он усмехается и объясняет. Про сложное настоящее и туманное будущее. Про тягу к знаниям и поиск истины. Про надежду на ее дар и свои сомнения. Все очень общими словами, мешая в правду ложь, а в ложь правду так густо, что и не разберешь, чему верить. Мона, судя по всему, тоже не поймет, потому что явно хочет отказать, но держится. Либо ждет денег, либо ей тоже интересно, и если второе – Скарамучча даже начнет ее уважать. – Я не собираюсь потворствовать твоим темным делам! – заявляет она в результате. – Астрология не используется таким образом! – Мои темные дела тут вообще не причем, – закатывает глаза Скарамучча. – Я просто хочу понять, в нужном ли направлении копаю. Исследования, понимаешь? В ее глазах что-то блеснуло. – Что еще за исследования? – Хочу выяснить, чем еще, кроме Архонтов и законов физики, управляется наш мир, – говорит Скарамучча, напряженно вглядываясь в ее лицо в поисках реакции. – Я знаю, что наука объясняет далеко не все. Мне нужно знать, что она пропускает. – И зачем тебе это? – Мона скрещивает руки на груди, но уже выглядит куда спокойнее. Значит, он на верном пути. Распространяться про свои мотивы Скарамучча естественно не будет: они либо связаны с планами Снежной, либо слишком личные, чтобы вываливать их первой встречной. Или кому-нибудь вообще, если уж на то пошло. Впрочем, если он правильно считывает лицо Моны, эта тема для нее близка, так что углубляться в подробности и не понадобится. – А что, мне нужна причина? – он пожимает плечами. – Тебе самой не интересно это узнать? – Что-то мне не верится, что такой как ты вдруг стал делать что-то просто так, – фыркает Мона. – Я тебе что, злодей из детской сказки? – поднимает бровь Скарамучча. – Раз я в Фатуи, мне нельзя интересоваться как устроен мир? – Странно, что тебе понадобилась моя помощь, – Мона зеркалит его мимику. – У тебя же куча денег и ресурсов. Поближе никого не нашлось? – Я думаю, что твои способности – это одна из вещей за гранью науки. Они уникальны, – да он неприкрыто льстит, и что теперь? – Поэтому я пришел именно к тебе. Лесть работает, Мона неосознанно касается волос и откидывает хвост за спину. Скарамучча торопится закрепить успех: – Я пойму, если ты откажешься. Но если бы ты смогла применить свой дар, хотя бы один раз... И многозначительно молчит. Мона кусает губы, щурится, но он уже видит, что все шансы на его стороне, а потому ее ответ не вызывает удивления: – Ладно. Один раз. Она оглядывается и садится на ближайший камень, всем видом демонстрируя крайнее недовольство. Для Скарамуччи второго камня нет, так что он остается стоять и следить за каждым ее движением. Мона выделывает какие-то пассы руками, перед ней летают капли воды, и все вместе складывается в непонятные узоры: то ли созвездия, то ли древние символы. Скарамучча запоминает, чтобы позже максимально подробно записать это для себя. – Когда ты там родился? – бурчит Мона. Он называет все ту же дату. Она рассматривает символы, хмурится, кидает на него взгляд, снова взмахивает руками и выдает: – Врешь. Это не твоя дата рождения. А вот это действительно любопытно. Скарамучча подается вперед: – Как ты это поняла? – Я говорила тебе, что меня твое вранье не обманет. Если ты собираешься тратить мое время на какие-то ничтожные проверки... – Нет, я не вру, – спешно говорит он. – Я могу ошибаться. Меня... усыновили. Так что настоящей даты я не знаю. Мона хмыкает с явным подозрением. – Так и надо было сразу говорить. Она хлопает в ладоши, и вода перестраивается в другой узор, больше и сложнее. – И все-таки, как ты поняла? – настаивает Скарамучча. – Звезды говорят, это не твоя дата рождения, – неохотно бросает Мона, не отрывая глаз от узоров. – Как именно? Она поднимает взгляд и смотрит на него поверх танцующих капель: – Тебе надо быть астрологистом, чтобы понять. – Я пойму, объясни, – требует Скарамучча и, спохватившись, слегка сбавляет тон: – Пожалуйста. – Я обещала сделать предсказание, а не брать тебя в ученики, – возмущается она и возвращается к узорам. И пока Скарамучча прикидывает, насколько его это раздражает и как выспросить у нее информацию, добавляет: – Ты же когда смотришь на лицо, понимаешь, какому человеку оно принадлежит? Вот и со звездами так же. Я смотрю на звезды даты, которую ты назвал, и вижу, что они не твои. – Но звезды же фальшивые, – брякает он, но тут же замолкает. Последний раз ее реакция на такие высказывания была далека от приятной. – Что? – Ничего. Не отвлекаю, продолжай. Ладно, ее объяснение не слишком полезно, но лучше, чем ничего. По крайней мере, можно сделать вывод, что исследование явно стоит свеч. Так что Скарамучча переминается с ноги на ногу и ждет. Долго ждет. Мона смотрит на узоры, хлопает в ладоши, хмурит брови и так по кругу, но с каждым разом на ее лице прибавляется недоумения. – Не понимаю, – тянет она. – Звезды говорят, что ты вообще не рождался. Все любопытней и любопытней. – А что еще они говорят? – интересуется он. – Что ты связан с могущественными людьми, именно на кровном уровне. Но при этом не рождался. Ты как будто есть и нет одновременно. – Был такой эксперимент, знаешь? Про жив и мертв одновременно. Скарамучча ухмыляется и скалит зубы, хотя сердце в груди частит все сильнее. – Я в курсе, – огрызается Мона. – Еще у тебя есть Глаз Бога, но тебе его не давали. В твоих руках много власти, но ты зол на кого-то из прошлого и пытаешься что-то доказать. И идешь по головам ради этого. Но при этом сомневаешься в себе. Ох, как Скарамучча теперь рад, что пришел на эту встречу один, и рядом нет лишних ушей. – Я не сомневаюсь в себе, – заявляет он, крутя в руках пояс и ощущая, как кровь приливает к щекам. – Так говорят звезды, – холодно отвечает Мона. – Значит, они врут, – безапелляционно припечатывает он. – И я спрашивал о моих исследованиях, какого черта ты копаешься в моем прошлом? – Да мне вообще не сдалось твое прошлое, – выплевывает Мона. – Но твои исследования связаны с ним. Ты хочешь с помощью них решить какую-то проблему оттуда. – Это тебе тоже звезды сказали? – почти рычит Скарамучча. Он старается казаться спокойным, но это требует таких титанических усилий воли, к которым он явно не был готов. Мона метко воткнула кинжал в самое больное место и там оставила. Он сцепляет руки за спиной и до боли сжимает запястье. – Да, – ледяным тоном отрезает Мона. – И ты не решишь проблему. Но найдешь что-то другое, исполнишь какое-то желание. А твоя проблема со временем перестанет тебя волновать. Так что направление правильное. Она хлопает в ладоши еще раз, вода рассыпается брызгами и исчезает. – Все, – она встает и поправляет шляпу. – Я сделала, что ты хотел. А потом без прощаний скрывается за водяной пеленой и пропадает. А Скарамучча так и стоит, смотря на опустевший камень и мокрые пятна на земле. И безуспешно пытается осмыслить, что это было. Пытается он еще долго, не день и не два, раскладывая по полочкам собственные выводы и тщательно отделяя их от эмоций. Отделить их сложно, потому что до этого так откровенно и грубо ему в душу лезли всего пару раз, и привыкнуть к этому невозможно. А уж в его способности добиваться результата не сомневался и вовсе никто и никогда. Скарамучча то злится, срывается на окружающих и мысленно прокручивает планы на предмет изъянов, то уходит в себя и подолгу молчит. Мона потешается над ним во снах и кружится в непонятных созвездиях, которые – Скарамучча абсолютно уверен – не настоящие, но почему-то знают то, что им знать не положено. В конечном итоге его практичность берет верх, и он покупает книгу по астрологии. Потому что, если уж она каким-то образом дает такие результаты, Скарамучча хочет в ней разбираться. Книга непонятна настолько, насколько это вообще возможно. Страницы заполнены убористым текстом и странного вида схемами, такими, что хоть вверх ногами рассматривай – смысла не прибавляется. Скарамучча не сдается и посвящает книге еще две недели, но лучше не становится, Мона в голове смеется, звезды складываются в белиберду – и в итоге он переходит к решительным действиям. Ранним летним утром переодевшись в обычного паренька из деревни, он с каменным лицом проходит мимо стражи Монштадта и по карте ищет нужный дом. Его никто не узнает. Хотя вряд ли тут все знают в лицо предвестников Фатуи. Что только на руку. Он оглядывает дом, цепляется взглядом за открытое окно, но все-таки стучит. Тишина. Честное слово, терпение – не его добродетель. Он стучится еще раз и краем глаза замечает в окне какое-то шевеление. Ждет минуту, решительно подходит к окну и громко зовет прямо в темноту дома: – Астрологист Мона Мегистус! Даже полное имя потрудился назвать, никаких претензий к такому вежливому гостю. Тишина. Ладно, может и не такому уж вежливому. Скарамучча оглядывается на сонную пустую улицу, хватается за подоконник и подтягивается. Садится, откидывает занавеску – и встречается взглядом с разъяренной Моной. – Какого дьявола? – тихо спрашивает она, холодно сверкая глазами, пока на ее протянутой руке собирается водный шар. – Неужели, ты наконец снизошла, – фыркает Скарамучча и перекидывает ногу через подоконник. – Я стучал. – Если тебе не открывают, значит не рады, – шипит Мона. – Убирайся отсюда, пока я не позвала рыцарей. – А чего не зовешь? – нахально ухмыляется он. – Ты прав, – она внезапно расплывается в улыбке, а потом швыряет в него шар и орет во все горло: – Стража!!! Шар пролетает в сантиметре от его головы, а он уже пригибается, соскальзывает внутрь комнаты, на ходу маша руками: – Да тихо ты, чего разоралась! Я по делу! – У меня нет с тобой никаких дел!!! – кричит Мона, отскакивая на шаг и собирая другой шар. – Объясни мне книгу! – вскрикивает он в ответ, одновременно вытаскивая из-за пазухи злосчастный учебник. – Вот эту! Это твоя идиотская астрология! Она набирает воздух в легкие и вдруг замирает, вглядываясь в обложку расширенными глазами. Потом одним прыжком оказывается рядом и хватает книгу. Ага, сейчас, реакция у Скарамуччи всегда была хорошая. – Дай сюда! – она ловит воздух, пока он уворачивается и отступает, натыкаясь боками на столы и стулья. – Дай мне! – Разбежался! – бросает он и огибает стол. – Успокойся сначала, бешеная! – Да ты хоть знаешь, что это за книга?! – восклицает Мона, пропустив оскорбление мимо ушей. – Да это же легендарный гримуар господина Андромедиума! Да, Скарамучча видел это имя во введении и ни капли не впечатлился ни именем, ни введением. – Теперь это мой гримуар! – он вздергивает нос и смеряет ее победным взглядом. – Дай посмотреть! Она обходит стол с одной стороны, он синхронно движется с другой. И тут раздается громогласный стук в дверь. – Мона! – зовет громогласный мужской голос. – У тебя все в порядке? Мона красноречиво смотрит на Скарамуччу, а он так же красноречиво указывает на гримуар. И для пущего эффекта подносит к обложке палец с пляшущей на кончике молнией. Она бледнеет. – Мона! – Все хорошо! – откликается она, не отводя взгляда от Скарамуччи. – Мне показалось, что лезет вор! Но я ошиблась! Хорошая девочка. Скарамучча расплывается в улыбке, даже не скрывая наслаждения своим превосходством. Она корчит рожу и показывает неприличный знак. – Ай-яй, откуда ты такое знаешь? – одними губами шепчет он, не переставая усмехаться. – Точно? – спрашивают из-за двери. – Открой дверь, я посмотрю! Она смеряет его ледяным взглядом и идет открывать. Скарамучча ныряет под стол. Значит, не зря эта книга стоила таких баснословных денег, думает он, по-новому глядя на потрепанный гримуар. Что-то в ней и правда есть. Где-то наверху Мона щебечет со стражником, уверяя, что угрозы нет, а Скарамучча заново листает желтые страницы. Понятней они, к сожалению, не становятся. Дверь захлопывается, каблуки сердито стучат по паркету, останавливаются у стола и раздается требовательное: – Вылезай. Скарамучча разглядывает очередную схему и делает вид, что не слышит. Просто так. Каблук начинает нетерпеливо притопывать, потом напротив резко возникает лицо с сурово поджатыми губами. Скарамучча поднимает голову и встречается с Моной взглядом. – Дам посмотреть, если объяснишь, что к чему, – спокойно говорит он. – Идет, – мгновенно соглашается Мона и хватает книгу. – Ну нет, – Скарамучча не выпускает. Мона раздраженно стонет и заползает под стол рядом. Усаживается так, что Скарамучча чувствует запах трав от ее волос, и листает к оглавлению. – Так, это все понятно... Это тоже. Вот! Она открывает книгу ближе к середине и начинает читать. Скарамучча честно ждет целых десять секунд, а потом машет перед ее глазами: – Ничего не забыла? – Да помолчи, – отмахивается она. Скарамучча перехватывает книгу и выдергивает из ее рук. Молча. – Эй, куда? – возмущается она. – Объясняй, – требует он. – Да как я тебе объясню? – взрывается Мона. – Ты же ничего не знаешь, а это книга для специалистов! – Ну так постарайся, – Скарамучча сужает глаза и улыбается. Холодно так и с издевкой, на эту его улыбку обычно начинают скрипеть зубами. Мона скрипит. Сопротивляется, спрашивает, зачем ему это в принципе и почему они сидят под столом, но потом сдается и начинает рассказывать. И так Скарамучча становится ее учеником. Ну, Мона так считает. По факту они пересекаются раз в неделю, и она раскладывает для него по полочкам астрологию, а он вникает, запоминает и пытается пялиться не слишком явно. И комментировать последнее он отказывается даже сам себе. Встречаются они на том самом изначальном месте, потому что мотаться постоянно в Мондштадт, даже в маскировке, Скарамучча считает совершенно излишним риском. Мона кстати тоже не горит желанием видеть его у себя, так что хотя бы в этом они сходятся. В этом и в любви к исследованиям. – Что ты исследуешь? – спрашивает он напрямик, когда она мельком упоминает это уже в третий раз. Мона смотрит на него, как на умалишенного, и произносит практически по слогам: – Астрологию. – Представь себе, я догадался, – язвит он в ответ. – Что именно в астрологии? – Зачем тебе это знать? – удивляется она, кажется, даже искренне, и он пожимает плечами: – Да ни зачем. Просто так. И как ни парадоксально, она начинает рассказывать. Что-то про созвездия, спутники, углы между ними – у Скарамуччи слишком мало знаний, чтобы понять всю суть, хотя он правда старается. А еще хочет сказать ей, что все эти звезды фальшивка, но сдерживается. Как-то же работает эта ее астрология, даже на липовых звездах. Вот это кстати было бы отличной темой для исследований. – Я думаю, ты талантлива, – говорит он абсолютно честно, потому что это факт, а он отлично умеет признавать факты. – Естественно, я талантлива! – Мона, конечно же, сразу задирает нос, и у нее забавно розовеют уши. – Но не гений, – добавляет он, чтобы чуток поумерить ее пыл. – Уж поталантливей тебя, – мгновенно огрызается она, и он усмехается. Продолжают учиться они еще пару месяцев. Книга все еще открыта на первой главе, а Скарамучча исписал уже четвертую тетрадь. Голова пухнет от гороскопов и карт – Мона совсем его не жалеет – а еще от необходимости совмещать все это с работой Фатуи. У него много врагов, и никто не должен знать, где он проводит свои свободные часы. Где и с кем. – Я хочу кое-что попробовать, – как-то заявляет Мона и ставит перед ним исписанную символами чашу. – Клади сюда руки. Он как раз бьется над значением метеоритного потока, пролетающего через созвездие Птицы, и не сразу понимает, что от него хотят. – Зачем? – Я хочу проверить гипотезу, – объясняет она тоном, исключающим споры. – Какую? – Скарамучча смотрит на чашу с недоверием. – Насчет твоего гороскопа, – Мона вздыхает, и весь ее напор внезапно уходит. – Третий месяц над ним бьюсь, никак не сходится. Что ж, Скарамучча не удивлен. Вряд ли его случай можно загнать в рамки обычных и вообще встречающихся в повседневной жизни. Но ему даже интересно, как она будет выпутываться. Он кладет руку на дно чаши, ощущая подушечками пальцев ее шершавую поверхность, и выжидающе глядит на Мону. Она хлопает, и чашу заполняет холодная вода. – Ай, предупредила бы, – ворчит он, чувствуя, как намокает манжет. Она смотрит на его рукав с долей вины, но тут же вздергивает подбородок: – Наука требует жертв. – О да, – многозначительно отзывается он. Мона пропускает это мимо ушей и вглядывается в воду. Вода откликается, кружится, идет пузырьками так, что Скарамучча перестает видеть свою руку. Мона щелкает пальцами, и струи вырываются из чаши и сплетаются в знакомые узоры. Он пытается разобрать в них то, что писал в тетрадях, но узнает едва ли одну десятую. – Да что же это такое! – восклицает она. Топает, а вода обрушивается обратно в чашу. – Что, меня снова нет? – участливо интересуется Скарамучча. – Есть, – Мона обессиленно падает на камень и утыкается лбом в сложенные руки. Шляпа слетает с ее головы. – У тебя шляпа упала, – сообщает Скарамучча. Она не реагирует. – Руку уже можно вытаскивать? Ответа снова нет, так что он стряхивает капли с пальцев и вытирает воду об одежду. Смотрит на неподвижную фигуру, лежащую в пыли шляпу и вздыхает. – Недостаточно гениальна? – спрашивает он, подбирая шляпу и усаживаясь на корточки перед Моной. И выходит почему-то сочувственно, хотя планировалось с издевкой. Мона поднимает голову и смотрит в упор, взглядом высказывая все, что она думает по поводу этого вопроса. Скарамучча понимает, он неплохо наловчился читать эти ее безмолвные высказывания. Он вообще слишком часто смотрит ей в глаза и слишком отчетливо замечает их цвет. – А что тогда? Если не смотреть ей в глаза, в поле зрения попадают руки, красивые руки с длинными пальцами и хрупкими запястьями. Или ноги, туго обтянутые тканью, с плавными изгибами и тонкими лодыжками. Или... Да какая разница – куда ни смотри, что-то да увидишь. – Ты есть, но как будто не вписываешься в мир, – устало объясняет она и разводит руками. – У тебя нет своих звезд. На тебя откликаются чужие. Чьи, интересно, – думает Скарамучча. Звезды Баал? Или ее удачной куклы? У ее куклы вообще есть созвездие? – И что говорят эти чужие звезды? – интересуется он вслух. – Что тебе чего-то не хватает, и ты отчаянно это ищешь. Чертова астрология, какой неприятный способ узнавать о людях то, что они не хотят рассказывать. Это практически нарушение его прав и желаний, он совершенно не хочет, чтобы какой-то посторонний человек заглядывал ему в грудную клетку. Пустую грудную клетку. Грудную клетку, где есть сердце физическое, сердито бьющееся под ребрами, но нет чего-то другого. Чего-то, для чего его посчитали слишком слабым. – Как ты думаешь, – медленно выдавливает он. – Насколько человек властен над тем, что сам же и создал? Мона удивленно моргает. – Ты к чему? – Может он, например, – Скарамучча вертит ее шляпу в руках, разглядывает золотую вышивку, – создать кого-то разумного, а потом выкинуть его как неудачный эксперимент? Если ему покажется, что результат не слишком хорош? Мудрецы из Сумеру, наверняка, ответили бы положительно. Да он сам бы ответил положительно, будь он на месте среднего ученого, умудрившегося постичь тайну жизни. Баал создала его тело и ум, но создать место в мире для непригодного сосуда она не позаботилась. Так ли уж он был непригоден? Он действительно тогда плакал по ночам? Скарамучча не помнит: воспоминания смазались в серую дымку, оставив лишь сосущую тоску по утраченному, отчаяние и желание выгрызть себе место самостоятельно. И про первые два он благополучно не думал, но тут появилась эта отвратительная астрология. Зачем он вообще завел этот разговор. – Если это кто-то разумный, то, конечно, нет. Скарамучча поднимает глаза. Мона внимательно смотрит на него, губы приоткрыты, брови изломаны неровной линией. Глаза прозрачные и тревожные. – Даже если эксперимент и правда неудачный? – требовательно щурится он. – Это же его создание. Он создал, он и решает судьбу. По мне так звучит логично. Ты же исследователь, разве не понимаешь? – Живое разумное существо – не неудачный эксперимент, – возражает Мона, стиснув кулаки на коленках. Скарамучча смотрит на эти кулаки, слушает напряженный голос и злится. Потому что она, черт возьми, не права. И потому что ему хочется, до дрожи в пальцах хочется, чтобы она продолжала это говорить. – Поэтому тебя и не возьмут ни в одно приличное научное общество, – заявляет он и натягивает ухмылку. – Раз уж ты не понимаешь очевидных вещей. – Это где же такие общества? Которые выбрасывают живых существ? В Снежной? – Да везде, – он рывком поднимается на ноги и демонстративно поправляет складки одежды. – Отвлекись от своих звезд и увидишь. – Чего ради тогда от них отвлекаться? – она тоже встает и выдергивает свою шляпу у него из рук. – Сбегаешь от реальности? – невесело усмехается Скарамучча, невольно замечая, как близко она стоит. – Это не реальность, – резко качает головой Мона. Сережки золотом вспыхивают на свету. – Снова звезды сказали? – Да, – она глядит прямо и с вызовом. – Хочешь знать, что еще они сказали? – Весь внимание. – Они говорят, что в тебе жил свет, но потом тебе пришлось многое пережить, и свет ослабел. Но он не угас полностью, и однажды ты вернешь его. Ты долго ищешь что-то, но нашел не то, что хотел. И все равно ты не можешь от него избавиться. Еще они говорят, что ты умен, упорен, наблюдателен. И когда ты вернешь свой свет, ты будешь сверкать, как солнце. Скарамучча слушает ее, и ему все сложнее дышать, горло сдавило так, словно его душат. Он, шестой Предвестник Фатуи, Разрушитель Страны, один из самых пугающих людей в Тейвате, стоит, слушает звонкий девичий голос и не может сделать вдох. Потому что эти слова и звенящее в них понимание крошат что-то внутри него на кусочки. – Я... – начинает он, но слова заканчиваются. Скарамучча смотрит вниз, поправляет шляпу и видит, как Мона нерешительно протягивает к нему руку. Протягивает и тут же отдергивает. И он сам делает шаг назад. – Чушь, – выплевывает он еле слышно. – Что? – переспрашивает она. – Я сказал, – уже громче повторяет он и поднимает тяжелый взгляд. – Чушь. Полный бред. А затем разворачивается и уходит, не трудясь забрать книгу или обернуться назад. Уходит и пытается понять, зачем вообще это все начал, что за наивные мысли были у него в голове. Чего такого может дать ему эта чертова астрология, если за это нужно платить подобными ощущениями. Какими именно ощущениями, Скарамучча сформулировать не может, но точно знает, что ни за что в жизни испытывать такого больше не хочет. И Мону он больше видеть тоже не хочет. И идет к ней спустя две недели только, чтобы сообщить, что в ее услугах больше не нуждается. – Ты забыл книгу, – сообщает она, едва появившись. – Оставь себе, – он решительно складывает руки на груди. – Я все равно больше не буду изучать астрологию. Мона неуверенно смотрит на него, потом на книгу – и все равно протягивает ее вперед: – Не нужны мне твои подарки. Скарамучча устал, правда устал, он на ножах с каждым первым в своем окружении, но с ней ему быть на ножах не хочется. Потому что надоело, и потому что он по своей дурости вывернул перед ней душу наизнанку, а после такого обычные правила перестают работать. Какие правила начинают – вопрос открытый. – Это не подарок, – вздыхает он, быстро придумывая самый простой способ все закончить. – Это вклад. Инвестиция в твое исследование. Считай, ты меня убеди... – Почему ты больше не будешь заниматься астрологией? – перебивает она, глядя так прямо и настойчиво, что взгляд чувствуется почти физически. – Потому что, – Скарамучча пытается сформулировать что-то удобоваримое, не упоминая настоящих причин. – Я понял, что астрология не поможет в моем поиске. Не хочу тратить время. На самом деле он так и не понял, как фальшивые звезды могут раскрывать истину и насколько далеко простирается это способность. И потенциал тут явно есть, но Скарамучча лучше поищет более безопасные пути. Мона закатывает глаза: – Когда ты уже запомнишь, что я вижу, когда ты врешь? – Да какое тебе вообще дело? – огрызается он. – Если это из-за моего гадания, я больше не буду тебе гадать, – предлагает она внезапно виноватым тоном. – Я... извини. Так, а вот это уж чересчур неожиданно. – Чего вдруг? – он разглядывает ее застывшее лицо, но не видит ни одного признака притворства. – Ты сам попросил погадать, – продолжает она с долей раздражения. – Я думаю, что нужно прямо говорить все, что я вижу по звездам. Это мой принцип. Даже если это неприятно. Но ты не должен бросать из-за этого астрологию. Скарамучча угрюмо молчит. – Потому что звезды говорили, что астрология тебе поможет. И у тебя очень хорошо получается, ты умный. – С чего такая забота о моем исследовании? – саркастично щурится он. И Мона вспыхивает до кончиков волос. – А почему нет? – с вызовом бросает она. – Мы коллеги, в конце концов. Оба ученые. Мне может тоже интересно, чем управляется мир. Есть что-то очень приятное в том, как она краснеет. – Да ты вообще любишь совать нос куда не просят, – бурчит он, и она вскидывает бровь: – Значит, это и правда из-за моего гадания? Какие мы нежные. – Знаешь что, – он рывком подходит ближе и вырывает книгу из ее рук. – Я передумал. Никаких вкладов в твое дурацкое исследование. Она победно улыбается и щелкает по его шляпе: – Да я все равно ее уже прочитала. И улыбка у нее выходит настолько задорной, что Скарамучче внезапно кажется, что все не так уж плохо. Ну рассказал и рассказал, ну предсказала и предсказала. Мир не рухнул, а у него теперь есть человек, который в курсе его необычных обстоятельств. Не то чтобы Скарамучче это было надо, но пусть будет. В конце концов, если бы он выбирал такого человека на холодную голову, то Мона была бы не самым плохим вариантом. И однозначно, самым приятным, но об этом он говорить не будет. – Ладно, – ухмыляется он. – Так и быть. Но тебе придется учить меня поактивней. Пока было средненько. – Ах, средненько? – Мона мгновенно вскидывает подбородок и презрительно щурит глаза. – Да ты даже основы едва-едва осилил. Юпитер с Меркурием путаешь. Скарамучча отвечает, она подхватывает, и на этой мирной ноте завершается их недолгая размолвка. И начинается что-то новое и непонятное, потому что теперь Скарамучча думает об астрологии чересчур много и совершает поступки, с трудом поддающиеся логике. Например, покупает небесные глобусы и дорогущие инструменты и отправляет их прямиком в дом Моны, едва покрутив в руках. Или выписывает редкие книги и атласы – на тот же адрес. Или пробирается к ней в дом, хотя урок запланирован совсем на другой день. Исследования, – объясняет он. Все во имя науки. Мона ворчит и отказывается принимать подарки, но Скарамучча лихо отговаривается своей учебой и обещает забрать все, как только ее закончит. Мона верит, он сам – нет. Если бы Скарамучча собирался что-то забрать, он бы оставил это себе изначально – иллюзий по поводу своего бескорыстия у него нет. Зачем тогда это все? Ну-у-у. Мона улыбается, краснеет, воспринимает все слишком серьезно – а это серьезно? – меньше изображает из себя неприступность, чаще говорит от души. Признается, что начала любить звезды без всяких высоких причин – просто потому, что они красивые. Рассказывает, как сама путала Юпитер с Меркурием и какие-то забавные случаи из детства. Искренне грустит. Искренне волнуется. Искренне надеется на будущее. Говорит об астрологии с такой безудержной, всепоглощающей влюбленностью, что у Скарамуччи щемит в груди и с губ само слетает что-то простое и одобрительное. Это, наверное, одно из их новых правил: ему необязательно держать ее на расстоянии ядовитого слова и выстраивать границу. Все равно никто не узнает, о чем они тут разговаривают и как Скарамучча себя ведет – Мона не знакома ни с кем из Снежной или Инадзумы. Поэтому Скарамучча изучает восторг в ее глазах и думает, будет ли он так же гореть чем-то, когда обретет настоящее сердце. Чем бы он мог гореть? Наукой? Властью? Местью? Пожалуй, месть может спалить его дотла. – Если бы ради астрологии нужно было умереть, ты бы умерла? – спрашивает он как-то раз, сидя на берегу ручья и болтая ногой в воде. Ручей звенит, над ним вьются голубые стрекозы, солнце сверкает на мокрых камнях. Может поэтому – из-за несоответствия вопроса и сияющего летнего дня, Мона вздрагивает и выглядит чуть испуганно. – С чего такие вопросы? – Просто скажи, – просит он. Она сидит рядом, их руки на расстоянии мизинца – он ощущает это невероятно четко, как и любую связанную с ней мелочь в последние пару месяцев. – Не могу представить, зачем мне может понадобиться умирать ради астрологии, – неуверенно тянет она. Ее ноги тоже в воде, брызги переливаются на коже. – Предположим, это позволило бы тебе выяснить главную тайну звезд. Он отстраненно думает, что мог бы коснуться ее ноги под водой будто бы случайно. Или нечаянно задеть ее плечом. Или тронуть пальцы и сделать вид, что не нарочно. – Не могу представить себе такой ситуации, – бурчит Мона. – Астрология не требует крови. – А если бы требовала? – Что ты пытаешься выяснить? – Скарамучча замечает, как она повернулась к нему и теперь вглядывается в лицо. Он продолжает смотреть вперед. – На что ты готова ради дела всей своей жизни? Она опускает голову. Вода журчит, птицы перекрикиваются где-то в вышине. Пауза затягивается. Что ж, он и не ожидал, что ответ на этот вопрос будет простым. – На многое, – наконец, произносит она. – Но не на все. Он кивает и продолжает размышлять вслух: – Ты говоришь, что риска нет, но ты уже рискнула жизнью. Когда согласилась меня учить. Ужасного и злого Предвестника. – Ну, знаешь, – вздыхает она. – Я не то чтобы шла в неизвестность. Я погадала, еще когда ты прислал первое письмо. – Серьезно? – поворачивается он. Мона улыбается краешком рта, и солнечные зайчики от ручья скользят по ее лицу. На скулах видны бледные веснушки, прядь волос выбилась из прически. Скарамуччу тянет ее поправить. – Конечно, – отвечает она, и ее глаза такие прозрачные и яркие, словно смотришь в воду в нефритовой чаше. – Неужели ты думаешь, я согласилась из-за твоих денег? Я не использую астрологию таким образом. Это тонкая наука. – И что, по гаданию вышло, что надо соглашаться? – он тоже улыбается, на душе так спокойно и хорошо, как не было уже давно. – Да. Вышло, что это благоприятное и важное для меня событие. – Важное? – повторяет он, склоняя голову к плечу. Ее лицо так близко. – И как, правда важное? Она смотрит ему в глаза секунду, две, потом заливается румянцем и переводит взгляд на ручей. – Сегодня день дурацких вопросов или что? – у нее выходит и вполовину не так возмущенно, как она, наверняка, хотела. Скарамучча тихо смеется. Она кажется удивительно милой, на нее хочется глядеть бесконечно, а еще смешить и выводить из равновесия. И делать так, чтобы она улыбалась. Каждую секунду без исключения. Он поддается порыву и осторожно заправляет прядь волос ей за ухо. Она вздрагивает и краснеет еще больше. – Хочешь, тоже задай дурацкий вопрос, – предлагает он. Мона касается уха. Перебирает волосы. Крутит в пальцах сережку. – Я не трачу время на дурацкие вопросы, – неразборчиво бормочет она. – Тогда потрать его на меня, – ему легко и весело, и возможно поэтому он придвигается еще ближе и кладет подбородок ей на плечо. Она вздрагивает, дергает плечом, так что у него клацают зубы, и сердито сдвигает брови. А потом поворачивается и... Это происходит случайно. Она наверняка не собиралась этого делать. Но ее губы на мгновение касаются его губ и замирают, глаза смотрят испуганно и удивленно, и Скарамучча тонет в этой светлой зелени, тонет в запахе ее кожи, тонет в чужом дыхании. Внутри все скручивается в комок, он, наверное, не дышит, он, наверное, не существует, целый мир в этот миг останавливается и выцветает. Целый мир собирается в Моне, целая жизнь, и Скарамучче никогда не было ничего так важно, так желанно, так нужно. Он подается вперед и ловит ее вдох. Мешает его со своим, закрывает глаза, чувствует мягкость губ. И целует. Исступленно. Нежно. Вложив в это больше, чем считал в принципе возможным. Целует, заключая в этот поцелуй все свое существование. Целует, ставя на кон все. И ставка оправдывается: Мона отвечает, Мона придвигает ближе, он чувствует ее пальцы на своей руке, чувствует... Потом они еще долго сидят у этого ручья и говорят о каких-то глупостях – Скарамучча не помнит ни слова. Зато помнит, что ладони у нее узкие, а волосы мягкие, и что погода никогда не была такой замечательной, а солнце теплым. Будь его воля он бы просидел так вечность, не вспоминая ни откуда он, ни как его зовут, ни куда отправится после. Просто сидел бы, держа ее за руку и глядя, как лучи скользят по плечам, а тени листвы вырисовывают узоры – сидел бы и ни о чем не думал. А когда наступила ночь, смотрел бы на звезды, и каждая из них обещала бы покой и счастливую вечность. И заснул бы, вдыхая запах ее волос, и прожил бы так всю жизнь, забыв о Снежной и своих поисках. Скарамучче нравится эта идея. Она абсолютно невозможна, но греет что-то внутри, ее приятно обдумывать и смаковать. Настолько приятно, что он поддается раз за разом, приходя к Моне под окна, оставляя ей письма в книгах, вытаскивая за руку на зеленые мондштадские луга и высокие горы. Он забывает придумывать причины, а она их не спрашивает, и в этом немом согласии они ловят руки друг друга и гуляют по тропинкам. И Скарамучча вспоминает чувство, когда он впервые открывал для себя Инадзуму. – Я тогда ничего не видел и не знал, – рассказывает он, пока они идут по лесу среди танцующих светлячков. – Чистый лист. Я не помнил, откуда я взялся, как называется эта страна, даже имени не помнил. Я просто проснулся и пошел. В какой-то деревне мне дали одежду и накормили. Я появился ночью, поэтому думал, что в мире всегда темно. А потом увидел рассвет. Это было самое красивое, что я видел в своей жизни. Мона идет рядом и слушает, она никогда не перебивает, когда он говорит о прошлом. И даже не задает вопросов, за что Скарамучча ей бесконечно благодарен. Если бы его спросили о тех днях напрямую, он бы не ответил. А так слова льются сами, и он сам льется в них, он сам, давно забытый, давно уснувший, оставшийся в спокойной мирной Инадзуме, где никто не знал о куклах и сердцах. Где он зарисовывал цветы, слушал рассказы стариков, любовался небом и купался в ночном море. Где ему нравилось помогать другим и слышать добрые слова в ответ. Где он еще не был Предвестником. И даже куклой Баал не был. Обычный человек, не знающих страшных секретов и верящий в хороший конец. – Там росли цветы, такие голубые, много-много. Целое поле. Если посмотреть вдаль, то не поймешь, где начинается небо. Просто такое голубое полотно, наверху облака, сбоку море. Старик в деревне делал краску из этих цветов, я хотел купить, но у меня тогда не было денег. Светлячки кружатся, вспыхивают зелеными огоньками, и это напоминает далекий лес Тиндзю. Только здесь темнее и никакой тануки тебя не обманет. – Тебе бы понравилось там, – говорит Скарамучча, и девичьи пальцы крепче сжимают его ладонь. – Я бы хотела посмотреть, – откликается Мона. – Но тут тоже есть поля с цветами. Давай завтра туда сходим. – Ладно. Скарамучче все равно куда идти, до тех пор, пока Мона его сопровождает. Все пути одинаково прекрасны. Цветы оказываются не ровно-голубыми, а разноцветными: оранжевые, синие, красные. Трава усыпана ими, как драгоценными камнями, и ветер играет с лепестками и гнет тонкие стебельки. В этом отличии пейзажей Скарамучча смутно чувствует корневую разницу между Мондштадтом и Инадзумой, но не может оформить в слова. – Нравится? – Мона улыбается так ясно и солнечно, что настоящее солнце вполне могло бы спрятаться за тучи – мир бы нисколько ни потерял. – Да, – Скарамучча оглядывается, пропитывается воздухом, простором и красотой. – Хорошее место. Позже он лежит в траве, устроив голову на коленях Моны, и смотрит на белую акварель облаков. Мона плетет венок, от ее рук веет тонким цветочным ароматом и терпкостью зелени. Скарамучча закрывает глаза и снова чувствует себя тем инадзумским странником, беспокоящимся лишь о сегодняшнем ужине и счастливым каждым новым утром. И мир похож на коробку с сокровищами, и все стихии нужны лишь, чтобы вести тебя под руки к восходу. Мона касается его волос и надевает ему на голову цветочный венок. Он пахнет летом. – Открой глаза, – просит она и оценивающе щурится: – Да, я правильно подобрала цвета. – Мне идет? – улыбается Скарамучча. – У меня идеальное художественное чутье, – подмигивает Мона. Скарамучча смеется. – Ох уж эта Мона Мегистус. Кладезь всевозможных талантов, – и чувствует щекотку. – Ай, хватит-хватит! Так продолжается еще несколько недель, преступно коротких недель, до того самого дня, когда Скарамучче приходит письмо. Обстоятельный и подробный отчет от агентов в Инадзуме. Все идет по плану, говорится в отчете. Сопротивление наращивает силы, страна вязнет в гражданской войне. Нужные люди на нужных местах, первые глаза Порчи нашли своих владельцев, и все больше людей отчаянно нуждаются в их силе. Фабрика заработала в полную мощь. Скарамучча читает, и каждая буква оставляет в его сознании липкий грязный след. Слова раскалывают наивную простоту последних дней, прорастают чернотой в трещинах, оставляют только мелкие режущие осколки. Напоминают. Он комкает бумагу, поджигает ее, выбрасывает, долго ходит по комнате, не видя перед собой ничего, кроме выжженных на сетчатке фраз. Все идет по плану, Предвестник. Ваша стратегия приносит плоды. Поля с голубыми цветами выжжены войной, деревни заброшены, Инадзума задыхается и бьется в агонии. Очень скоро Глаза порчи сделают свое дело, и пока удачная кукла Баал смотрит в другую сторону, страна будет разрушена. Все по плану, ты же этого хотел, Предвестник? Куникудзуси? Он знает ответ и не чувствует ничего, кроме отвращения. К происходящему. К себе. И к Баал. К Баал – еще и ненависть, и злое торжество, потому что это из-за нее все случилось, это она виновата, это из-за нее все теперь... так. Это она лишила его сердца, лишила его стихии, лишила его смысла, она сделала его ошибочным экспериментом, это она... Скарамучча мечется по комнате, сметает бумаги со стола, рвет документы, все вокруг заполнено его вещами – вещами Предвестника, вещами Куникудзуси – и ему тесно в комнате, ему, черт возьми, нечем дышать. Он распахивает окно, высовывается наружу, глотает прохладный вечерний воздух – а легче не становится. Нет никакого света, нет никаких летних дней – это все иллюзия, которую он сам себе придумал. У него совершенно другие цели и другие планы, он сам абсолютно другой. Его исследования нужны не ради науки. Его исследования служат мести. И возврату того, что у него забрали. А цветы, ручей, астрология, Мона принадлежат другой жизни, в которую он заглянул по ошибке и которой у него, бессердечного в буквальном смысле, быть не должно. Скарамучча не может сделать вдох, мысли выжигают его изнутри, он сам рассыпается осколками, разлетается пеплом. Если бы он знал, чем все обернется, он никогда бы не писал того письма и даже близко бы не приближался к воротам Мондштадта. Он бы никогда не... Кого он обманывает. Он смеется, слыша вместо смеха хриплое карканье, а потом хлопает дверью и идет по ночным улицам. Просто идет куда глаза глядят, не разбирая дороги, запрещая себе думать и представлять. Как могло бы все повернуться. Чему случиться не суждено. И кто на самом деле. Во всем этом. Виноват. Утром он возвращается домой, обессилевший и больной, зато полностью избавившийся от заблуждений. От всех их видов: и насчет того, кем он является на самом деле, и насчет того, что значили для него последние несколько недель. Скарамучча не обманывает себя: он вряд ли способен отказаться от Моны и драгоценных счастливых моментов. Но реальности это не изменит, и чистым светлым юношей он не станет. Сердца у него по-прежнему нет, кукла Баал все еще на троне. По его воле происходят вещи, узнав о которых Мона, прекратила бы общение в ту же секунду. Скарамучча не тешит себя иллюзиями, о нет, он все прекрасно понимает. Скарамучча привык работать с тем, что есть. Он проводит утро за распоряжениями, пишет письма в Инадзуму и уведомляет, что скоро прибудет. Операция слишком важна, подготовка заняла не один год, а в способности некоторых своих подчиненных угробить все за доли секунд, Скарамучча нисколько не сомневается. Так что финальную часть он намерен проконтролировать лично. А заодно заполучить сердце Баал раньше, чем до него доберутся загребущие ручки Синьоры. Когда он заканчивает, солнце стоит в зените, и в это время Мона обычно ждет его появления. Скарамучча приглаживает волосы и расправляет складки костюма с особой тщательностью. Он совершенно не представляет, чего ждать от этой встречи. Мона выглядит так же, как обычно, и от этого его выстраданная ночью решимость дает сбой. – Что с тобой? – с порога спрашивает она, пристально вглядываясь в его лицо. Скарамучча стоит в дверях ее дома и не знает, что ей ответить. – Ничего, – выдавливает он, и сам этому не верит. Она не верит тоже. Конечно, когда это она велась на его вранье. – Заходи, – Мона хмурится, тянет его за руку вглубь комнаты, закрывает за спиной дверь. И собранный, непоколебимый Предвестник Скарамучча обнаруживает себя сидящим в кресле. На коленях у него плед, в руках чашка чая, и он не помнит, когда она там очутилась. Мона стоит напротив. В доме тихо, лучи солнечного света расчерчивают стены и сверкают на астрологических инструментах. Это Скарамучча купил большую часть из них и уже забыл названия доброй половины. И если Скарамучча думал, что ему было тяжело вчера, то он ошибался. От покоя этой комнаты, от ее простоты, от тепла и участия Моны он снова падает в пропасть. – А теперь скажи мне, что случилось, – тихо говорит Мона и садится на пол у его колен. Скарамучча встречается с ней взглядом и видит в глазах столько тревоги и нежности, что его будто обжигает кипятком. Он пытается отвлечься и сделать глоток чая, но рука дрожит, и чашка выстукивает дробь по блюдцу. Он оставляет попытки и переставляет чашку на столик. – Скарамучча, – зовет Мона, придвигается ближе и берет его руки в свои. – Расскажи мне. Пожалуйста. Он должен держать лицо. Он должен. Раз уж сделать вид, что все хорошо, не получилось, он должен хотя бы оставаться спокойным. Его колотит так, что она наверняка это чувствует. – Мне нужно будет уехать, – наконец, выдыхает он, с трудом узнавая свой голос. – Куда? – поднимает брови Мона. – У тебя неприятности? Скарамучча издает нервный смешок. – О, нет, у меня-то все хорошо. – А у кого тогда плохо? – продолжает Мона. Скарамучча смотрит на нее, впитывает в себя черты ее лица, цвет глаз, напряженный изгиб губ. Конечно, он ей не скажет. Он же не идиот отказываться от самого дорогого. А если кто-то захочет прочитать ему мораль об искренности – глаз Порчи давно не использовался по делу. Скарамучча наклоняется к ней, проводит ладонью по щеке, заправляет за ухо непослушную прядь. – У меня специфическая работа, – тихо объясняет он. – Ты же знаешь. Я не о всем могу рассказать. Она возмущенно сдвигает брови и открывает рот, но он прикладывает палец к ее губам. – Я знаю. Все, что ты думаешь о Фатуи. Но то, что мне нужно сделать, важно. Для меня. Я сам этого хотел. – Тогда почему ты выглядишь так, будто кто-то умер? – спрашивает она. Хороший вопрос, – думает Скарамучча. Мона как всегда мгновенно понимает суть. – Это не самая приятная вещь в мире. – Тогда не делай этого, – предлагает она, но он качает головой: – Помнишь, я спрашивал, на что ты готова ради дела своей жизни? Вот это дело моей жизни. И я готов на... почти на все готов. – И ты конечно, мне не скажешь? – ее голос срывается, руки сжимаются. Скарамучча снова качает головой и подается вперед. Прислоняется лбом к ее лбу и закрывает глаза. Когда у него будет сердце, и он станет тем, кем должен был стать изначально, он попробует начать все заново. Когда все будет позади, когда виновные получат по заслугам, когда он сможет чувствовать по-настоящему – Скарамучча правда попробует. Он возьмет новое имя и оставит прошлое в прошлом. Он сделает все правильно – когда ему будут доступны любовь и надежда, по-другому не сможет произойти. Он станет счастливым и сделает счастливой ее. Мона обхватывает его шею, касается губами щеки. Он целует ее в ответ и роняет голову на ее плечо. – Только попробуй не вернуться, – шепчет Мона. Он не отвечает. – И не вздумай забыть, что мы учили. Я все у тебя спрошу. И если что забудешь, будешь делать гороскоп для всех, кто живет в Мондштадте. Прямо сейчас это звучит даже приятно. Скарамучча бы с удовольствием просто стал обычным человеком и делал бы гороскопы. Прожил бы другую спокойную жизнь, полную гармонии и света. Свет. Он вскидывает голову и требовательно смотрит на нее. – Можешь пообещать мне кое-что? Не спрашивай у звезд ничего про меня. Мона недоуменно поднимает брови. – Почему? – Я хочу, чтобы все осталось, как было, – с нажимом говорит Скарамучча. Я хочу остаться тем, кем был. Она молчит. – Ты сказала, что тебе бесполезно врать, – Скарамучча не отводит от нее взгляд, читает сомнения в глазах. – Я не буду. Но я не хочу, чтобы ты выясняла это сама. Пожалуйста. Мона колеблется, кусает губы, подозрительно щурится, но потом обреченно выдыхает и кивает. – Ладно. Но ты обещаешь вернуться. И не натворить дел. И не убивать Путешественницу. И вообще никого не убивать. – Я вернусь, – он выбирает первое, потому что это одна из тех вещей, ради которых он все это продолжает. И ради которых сделает, если потребуется, и второе, и третье, и четвертое. Второе – так наверняка. Она кивает и обнимает его крепче. Прощание выходит скомканным, Скарамучча о чем-то говорит, но о по-настоящему важном молчит, потому что слова не идут, и потому что слова эти говорить положено, если у тебя есть сердце. У Скарамуччи его нет, но внутри все болит, поэтому он цепляется за Мону в буквальном и переносном смысле и придумывает предлоги, чтобы не уходить. Но чертово солнце двигается слишком быстро. Чертово солнце красит мирную комнату в закатно-алый, а это значит, что Скарамучче пора отправляться. На островах за морем его не ждет ничего мирного, зато алого там на любой вкус – кровоцветы не успевают расти. Скоро его станет еще больше. А потом разрушенная Инадзума подарит ему то, что он так долго искал. – И я вернусь, – заключает он уже на пороге, обращаясь не то к Моне, не то к собственным мыслям. За его спиной зажигается огнями Мондштадт, такой же мирный и спокойный, как этот дом. Перед ним стоит Мона с каменным лицом и блестящими глазами. Если Скарамучча задержится еще немного, прощаться будет совсем уж невыносимо, поэтому он ровно кивает и поворачивается к ступенькам. Внезапно кое-что вспоминает и оборачивается: – Твое предсказание сбылось. Я не нашел, что искал, но нашел другое. Мона вскидывает подбородок, ее губы дрожат: – Я никогда не ошибаюсь. Астрология – точная наука. Скарамучча смотрит на нее, смотрит, смотрит, рывком отворачивается и спускается по ступенькам. Впереди его ждет Инадзума.