О звездах и сердцах

Мона, Надеюсь, это письмо застанет тебя в добром... Нет, это совершенно не то, отвратительная банальность. Скарамучча зачеркивает строку с такой силой, что перо рвет бумагу. Мона, Мона. Что Мона? Он комкает лист и швыряет в сторону, где уже накопилось штук десять таких же. Бросает перо, от которого летят капли чернил, и раздраженно трет глаза. Что Мона? О чем он ей напишет? Что план удался, и он отправляется домой? Скарамучча выдыхает и заставляет себя собраться. Он сидит в съемной комнате в домишке на окраине Рито и второй час пытается заставить себя написать хоть строку. И пока получилось только имя. Мона. За окном смеются люди, слышится родной инадзумский говор, Скарамучча так скучал по этой текучей речи — он никогда не признается, но скучал. И по узким извилистым улочкам, и по тропинкам меж деревьев и по морю, видному из каждой точки острова. По розовым лепесткам, по лисьим статуям и голубым светящимся цветам. По кимоно, настоящим кимоно, которых за границей не достать ни за какие деньги. Скарамучча и сейчас сидит в кимоно: он спрятал наряд Предвестника и сменил его на простую одежду неброского синего цвета. На голову надел треугольную шляпу бедняков, на ноги — обычные гэта. И поселился там, где людей много, а новые лица не вызывают подозрений — под самым носом у Тэнрё и Фатуи, так близко, что никому не разглядеть. У него в руках Сердце Архонта, сверкающее пурпурными всполохами, откликающееся на тепло ладоней, как живое существо. В его кошельке остатки моры, потому что Сердца Царица от него не дождется, а значит в Снежную ему путь заказан. Он смотрит на фиолетовое сияние и берет новый лист. По правде сказать, я ненавижу Инадзуму Перо замирает над бумагой, не дописав точку. Скарамучча читает предложение и понимает, что это действительно так. Что это правда, вырвавшаяся помимо воли, созревшая в груди за все эти годы, так и не оформившись в мысли. Он ненавидит Инадзуму столь же сильно, сколь любит, а может — куда сильнее. Ненавидит то, во что превратили ее интриги Фатуи, но еще больше — то, что осталось неизменным. Инадзума — страна вечности, ее горы и волны слишком хорошо помнят и слишком отчетливо напоминают о том, кем он был раньше. Напоминают времена, когда волосы его еще не были обрезаны, голос — вкрадчив, а искренность не приходилось подделывать. Теперь же… Теперь Скарамучча выходит на берег, где когда-то отрезал нити марионетки — и видит обычную воду. Встречает воинов, прежде его восхищавших, и понимает, что хочет поставить их на колени. Глядит на восход и осознаёт, что смотрит на него совсем другими глазами. Все изменилось. Поселившаяся в нем холодная сила кричит куда громче, чем прежний мягкий свет, а в окружающем мире почти не осталось красок. Что там говорят твои звезды, Мона? Откуда они увидели во мне что-то, кроме темноты? Скарамучча рисует на краю листа созвездия, капли воды и думает о Мондштадте, о маленьком доме чуть дальше площади и зеленых глазах со смешинкой в уголках. Скарамучча почти забыл, как пахнут ее волосы: нос забивает аромат сакуры и уличных сладостей. Почему-то рядом с ней все казалось куда проще и яснее, а будущее подчинялось четкому плану. Реальность ломает планы и выворачивает их наизнанку. Дорогая Мона, Скарамучча пробовал вложить Сердце себе в грудь — разумеется, пробовал. Он сделал это, едва покинув фабрику и оказавшись достаточно далеко от Яэ Мико и собственных солдат. Он коснулся холодного пурпура губами и приложил к ребрам — туда, где бешено колотилось его собственное органическое сердце. Все вокруг окрасилось фиолетовым, молнии заплясали в воздухе, и в нос ударил запах озона. Скарамучча надавил чуть сильнее — и закричал. Мир полыхнул красками, а грудь взорвалась болью, молнии жалили изнутри, электричество кипятило кровь и пронзало легкие. А потом ток вырвался на свободу, и трава рядом загорелась. Огонь перекинулся дальше, а Скарамучча упал на колени и вытащил, выцарапал, выдрал Сердце из груди. Оно погасло. Хлынул дождь, и началась гроза. У меня возникли некоторые сложности. Второй раз Скарамучча действовал осторожнее. Он убрал Глаз Порчи, справедливо рассудив, что пользы от него в данном случае никакой, нашел место, где гореть нечему, и вспомнил уроки Баал. Уроками это, конечно, было назвать сложно, но какие-то слова про контроль и баланс в памяти отзывались. Скарамучча успокоил мысли в медитации, вставил в зубы деревяшку и одним плавным движением вложил Сердце в грудь. Видишь ли, дело в том, что я все-таки несовершенен. Электричество иглами рассыпалось под кожей, каждую кость будто проткнуло шипом. Скарамучча задохнулся и вцепился зубами в дерево, просидел так одну секунду, две, три. На пятой сделал вдох и набрал сил достаточно, чтобы открыть глаза. Мир вокруг пылал цветами, звуки ввинчивались в уши, запахи одуряюще били в ноздри. Скарамучче показалось, что до этого момента он был лишен чувств и просто плыл в сером и вязком ничто. Мир сиял, сверкал, искрился всеми гранями бриллианта, и это было настолько красиво, что из глаз катились слезы. Сердце Архонта дернулось внутри, с трудом сжалось и расслабилось — и боль вспыхнула с новой силой. Скарамучча пережил три таких удара, прежде чем снова вынуть его из груди. И расплакаться, сидя на бесцветном берегу прозрачным тусклым вечером. Я думаю, она не просто так отдала мне Сердце. Она знала, я видел по взгляду — она знала, что я не справлюсь. Я неудачный эксперимент. Дальше Скарамучча достал все свои заметки и углубился в изучение. Потому что он никогда не верил в тупики и злой рок. С тех самых пор, как, стоя перед штормовым морем, он отказался быть просто куклой, Скарамучча верил в силу, упорство и собственный ум. И все, чего ему не дали при рождении, он намеревался взять собственноручно. А потому он прошерстил конспекты, потратил несколько недель на поиск взаимосвязей и выдвинул несколько рабочих гипотез. Фатуи, к слову, тогда уже всполошились и начали поиски: Скарамучча своими глазами видел промелькнувшего вдали Чайлда. И после этого перестал выходить из дома без крайней надобности. Когда он засыпал, ему снилась Мона, сидящая на камне и разглядывающая звезды. Во сне он никуда не уезжал, и никакое Сердце ему не было нужно, но тяжесть из реальности почему-то просачивалась и туда. — Эй, — звал Скарамучча. — Я здесь. Мона оборачивалась, и ее лицо в серебристом звездном свете было прекрасно. — Я вижу. Я ждала, — говорила она и улыбалась. Ее украшения тоже казались серебряными — они сверкали, и она выглядела миражом, ожившим созвездием, спустившимся на землю. Скарамучча подходил, наклонялся ближе и пил звездное мерцание с ее губ, согревал холодные скулы кончиками пальцев. Стаскивал заколки, зарывался в ее волосы, выдыхал что-то о том, что он скучал и что не помнит, зачем уходил. — Ты хотел вернуть свет, — напоминала она, и он горько усмехался: — Невозможно стать тем, кем был раньше. Или кем-то другим. — Никто об этом и не говорил, — серьезно замечала она. — Ты останешься собой, но откроешь новую грань. Очень важную грань. — Я уже не уверен, — вздыхал Скарамучча и просыпался. Долго смотрел в темноту и не мог найти ни одного слова, чтобы заполнить мысленную пустоту. Ты снова снилась мне ночью и говорила какие-то глупости. Скарамучча выводит буквы, а на бумагу падают лепестки. Ветер надувает занавески, касается волос и гладит по щекам. Скарамучча со вздохом отодвигает бумаги и глядит на улицу, подпирая подбородок ладонью. На улице теплый вечер и людно, горят фонарики из цветной бумаги, а по карнизу напротив крадется кошка. Все просто и буднично, и никому нет дела до сложных вопросов и научных проблем. Три теории из четырех оказались неверными. Скарамучча нашел ошибки, промучавшись несколько бессонных ночей и изорвав в клочья не одну страницу вычислений. Осталась последняя гипотеза, безукоризненная на бумаге и ждущая проверки на практике. Проверять ему страшно. Скарамучча подтягивает Сердце поближе и крутит его в пальцах. Следит за сиреневыми импульсами и переливами цвета. Комкает лист, разглаживает новый и аккуратно выводит: Мона, Я все еще занят делами, все оказалось чуть дольше, чем я планировал. Есть некоторые трудности, думаю, я справлюсь, но в ближайшее время вернуться не получится. Расскажу подробнее, когда вернусь. Надеюсь, твои исследования продвигаются успешно, иначе я начну сомневаться в твоей гениальности. Удачи. Скарамучча. Он практически наяву видит, как она возмущенно хмыкает. Вот и хорошо. Пусть она возмущается, а он тем временем займется делом. Он запечатывает письмо и встает из-за стола. Время копаться в себе прошло. Где-то там его ждёт мир, настоящий, цветной и яркий — мир, для которого он был создан, и мир, который он не способен теперь забыть. И какие бы перед ним ни стояли препятствия, Скарамучча не оставит на них ни камня. Он же совсем не тот светлый мальчик, которого любила Инадзума — его путь выковал из него нечто совсем иное, и нет смысла закрывать на это глаза. Он получит то, что хочет любой ценой. И если четвёртая гипотеза не сработает, Скарамучча придумает пятую. Он попробует каждый вариант, даже тот, что никому не приходит в голову, даже тот, что кажется абсурдным, смешным и невозможным. Он попробует и добьется успеха. Смотри на меня, Мона. Скарамучча мельком глядит на звезды в окно, берет письмо, Сердце, привычно надевает шляпу. И выходит из комнаты.