Занавес падает

Холодный ветер бьёт в лицо, затрудняя движение. В уголках глаз невольно собираются слезы. Холодно, лёгкий плащ совсем не греет, руки дрожат, а костяшки пальцев уже болят от мороза, даже шевельнуть больно. Конец декабря, как всё-таки время быстро летит. На сегодня работа закончена, и Дадзай направляется в облюбованный бар где-то в отдалённом переулке. Однако, надо признать, нравился ему ни сколько бар, сколько люди, которых Дадзай там встречал, Одасаку и Анго. Последний, там больше не появлялся, да и вряд ли ещё появится, хоть Осаму знал об этом с самого начала, малость расстраивало. Нет, он вовсе не злился на Анго, это лишь расстраивало. Но у него, во всяком случае, есть Одасаку. Дойдя, Осаму наконец оказывается в тёплом помещении, лицо обдаёт жаром, кожу приятно покалывает. Дверь впускает его с тихим скрипом, Осаму спускается по покрытой лужицами воды лестнице, хоть бар и малопосещаемый, но всё же гости, бывающие тут, заносят на своей обуви снег, и он в том числе. Полуподвальное помещение бара встречает тёплым, приглушённым светом, пространство наполненно терпким запахом табака в вперемешку с алкоголем, тут будто приобладают золотисто-зелёные, охристые цвета, обстановка действует расслабляюще. А особенно приятен вид знакомого силуэта, за который сразу цепляется взгляд. Молодой, широкоплечий парень сидит за барной стойкой, в тишине выпивая виски, вероятно размышляя о чем-то абстрактном. – Вечерочка, Одасаку! – расплывшись в улыбке, Дадзай устало плюхается на стул рядом с ним, прикрывая глаза в мимолётном удовольствие, в баре тепло, отогреется наконец, – Удивительно, ты сегодня раньше меня работу закончил, редко когда такое бывает, обычно я тебя опережаю! – Привет, – как всегда краток, – Как видишь, сегодня снегом всё занесло, поэтому раньше закончил, вот и всё, – пожав плечами, Одасаку сделал ещё глоток виски. – Бармен! Мне стаканчик отбеливателя, пожалуйста! – Не подаём. – Тогда виски со льдом, будьте добры, – попросил, наигранно расстроенно, с трагичным, театральным вздохом, приложив запястье ко лбу, – Эх, Одасаку, как обычно, "не подаём", да "не подаём", ну как так? – в обыденной манере ворчит. Ода в ответ легко улыбается, стараясь держаться безразлично, не выдавая излишнего беспокойства за Дадзая, про себя он подметил тонкое пальто, пиджак нараспашку, красные от мороза руки и лицо. Сакуноске напоминает себе раз за разом, что лезть в чужую жизнь права никакого не имеет, тем более в жизнь исполнителя Портовой мафии. Как бы близки они не были в стенах бара, за их пределами, их разделяет разница в статусах размером с Эверест. На барной стойке, на против Дадзая, немедленно появляется крепкий алкоголь, отливающий медно-рыжим, лёд тихо позвякивает о стенки стакана. Он делает маленький глоток, морщится и, оперевшись щекой о тыльную сторону ладони, ложиться на стойку, несколько расслабляясь. – Ну, Одасаку, что нового приключилось? – Осаму легко улыбается и рассматривает Оду, не пряча взгляда, прищуривая не скрытый лентами бинтов глаз, - Всё-таки, уже конец декабря, новый год праздновать собираешься? – Ничего нового, всё как обычно, ты же знаешь, – чуть прикрывает глаза, – вот к детям недавно заходил, пытался научить их в шахматы играть. – О, и как они? Получилось? – Если чесно, не очень. Им было слишком скучно, – Оде не ясно было, правда ли Дадзаю интересно, или он просто поддерживает диалог, не вслушиваясь в ответы, но раз уж спросили – ответил. – Эх, а я в их возрасте уже неплохо в шахматы играл, изучал стратегии, – усмехается и неспешно отпивает ещё. 《Всё-то ты по себе мереишь,》– думается Одасаку - остаётся не высказанным. Тяжело было представить Дадзая маленьким ребёнком, вне мафии. Иногда Сакуноске казалось, что он и вовсе человек без прошлого. Трудно представить, что Дадзай являлся частью семьи или какой-то еще социальной группы. Но правда была в том, что Осаму всё ещё оставался в глубине души ребёнком, слишком рано выкинутым в мир насилия и убийств. – А расскажи что-нибудь ещё Одасаку! – звучит даже как-то неожиданно живо. Задавая вопрос, Дадзай уже знал ответ - это скучно. А Ода, Ода умеет удивлять, поэтому он и заинтересовал. – Ну.. – Ода замялся на полуслове, – Вот недавно вместе готовили домашнюю лапшу, дети тесто раскатывали и всё запачкали, пришлось стирать. А ещё вчера игру придумали, заместо шахмат, кто лучше рифму выдумает, а я в роли судьи, это забавно, знаешь ли, – раньше Сакуноске противился расспросам, мол, неинтересно будет, он знал, что Дадзай настаивать не будет, если он откажет. Но сегодня говорить хотелось, в конце концов, если Дадзаю надоест, он ведь просто попросит прекратить, да? – Кстати, Сакура просила купить им колоду карт, нужно будет в магазин зайти, глядишь, играть в следующий раз научу. – Вот так прям и пришлось стирать одежу? – Осаму тихо рассмеялся, протягивая виски, – Да ты прям как заботливая мамочка! – парень всё ещё не отводил взгляда, оглядывая красивые черты лица в мягком свете бара. Было приятно слушать Одасаку, его низкий бархатистый голос приятно заполнял пространство, не давая заскучать. – Но в магазин сегодня вряд ли уже зайдёшь, поздновато. – А? Да я сегодня и не собирался, – пожимает плечами. Ода сам не уверен, что он собирался сегодня делать, с одной стороны, засиживаться в баре не хотелось, с другой, находиться в компании Дадзая очень даже хотелось. Мозг предлагал компромисс в виде того, что бы пригласить его к себе в квартиру, но разве это не странно? Считает ли Осаму его достаточно близким другом? Конечно, приятная атмосфера полупустого бара создаёт иллюзию интимности, близости их отношений, но опять же, кто они друг другу за пределами бара? Никто из них не стремился углубиться в чужую жизнь, и похоже, всех это устраивало, так ведь? Но что, если попробовать?.. – Эй, Одасаку, о чём задумался? – по-доброму ухмыляется, всё ещё не отводит взгляда, даже не пытается, а зачем? Чего плохого в том, что бы рассматривать кого-то приятного глазу? – Дадзай, не хочешь зайти выпить ко мне? – Сакуноске говорит быстро, на одном дыхании, что бы не передумать, не струсить, решиться хоть раз. В крайнем случае ему просто откажут, да? – К тебе?.. А чего, бар уже надоел? Тащишь Белоснежку к себе в хоромы? – Дадзай посмеивается, стараясь прикрыть неловкость ситуации. Ода умеет удивлять. Конечно, Осаму знал, что располагает доверием Одасаку, но это доверие казалось таким хрупким, полупрозрачным, готовым сломаться, если неаккуратно сделать вздох. Ода слишком хороший, слишком правильный, слишком далёкий, что бы доверять кому-то вроде него. Стоит ли соглашаться? Он не чувствует себя достойным, но.. – Ну-у, раз уж предлагаешь, не смею отказать! – мимолётная задумчивость сменяется улыбкой и хитрым прищуром глаз. Вопреки ожиданиям, реакция Дадзая оказалась обычной? Как у друга на приглашение в гости, как что-то естественное? Нет, вряд ли естественное, при такой реакции в глазах на секунду не читается страх и непонимание, а позже пространство не наполняет неловкий смех. Но согласился ведь, значит всё в порядке, просто им нужно время. Да, им обоим просто нужно время, что бы привыкнуть друг к другу, что бы дружба за пределами бара прижилась, пустила корни, быть может, зацвела. Но это все потом. Сейчас они оставляют оплату за крепкий алкоголь, даже не допив, и поднимаются по скрипучий лестнице, выходя прочь. Ода поворачивает в сторону дома, а Дадзай просто неспешно шагает за ним хвостиком, попутно о чем-то шутя и рассказывая разные истории, которые Одасаку слушает, не опуская ни детали, иногда его серьёзные размышления плавно, но вместе с тем быстро, сменяются каким-нибудь анекдом, перетекающим в звонкий смех, вырывающийся изо рта вместе с клубами пара. Идя по заснеженной улице, Дадзай отмечает, что ветер слегка утих и теперь лишь немного развивает пряди волос, а крупные снежные хлопья гораздо медленнее опускаются на землю, дольше задерживаясь в воздухе, отдаваясь игре света уличных фонарей, сверкая и переливаясь. Они отошли не слишком далеко от больших улиц, ещё виднеются яркие вывески, обвешанные гирляндами, ресторанчики, откуда доносятся рождественские мотивы, звон бокалов и громкий смех, от них исходит приятное тепло. И от Одасаку тоже. С Одасаку тепло, просто чувствовать его рядом приятно, это согревает лучше, чем кофе, виски или шерстяные свитера. Хотя, Сакуноске и сам похож на своего рода огромный шерстяной свитер, тепла у которого хватит на всех. Не самое удачное сравнение, но иной раз, Дадзаю казалось, будто Ода готов пригреть своим вниманием любого нуждающегося, если уж уделяет время такому как он. – Одасаку! А давай кто больше снежинок на язык поймает? – Дадзай прерывает поток собственной болтовни, высововая язык и задирая взгляд в небо. – Дадзай, холодно, горло застудишь, – Ода косится на него с укором, – От ангины потом, как лечиться собираешься? – Не собираюсь, Одасаку! Если долго не лечиться, можно умереть! – он, всё еще с высунотым языком, невнятно мямлит куда-то вверх. – О, предупреждаю, умирать от ангины больно и мучительно, в добавок к тому еще и долго! – Сакуноске расплывается в доброй ухмылке, ну раз уж они играют, почему нет? И тоже высовывает язык, будто это не он секундой ранее предупреждал о смертельной опасности. – Всё-таки играешь со мной, Одасаку! Двое молодых мафиози ещё пару минут идут в молчании, с выставленными на мороз языками, со стороны вероятно выглядит комично, но почему нет? Дадзай не следит за дорогой, а Ода идёт скорее по привычке, сколько раз он уже проделывал этот путь в одиночку, и ещё ни разу с выставленным наружу языком, поразительное разнообразие. – Ну, что? Сколько у тебя, Одасаку? – Осаму первый возвращает язык на привычное место и широко улыбается. – Четыре, – Сакуноске следует его примеру. – Эх и всего-то, Одасаку! У меня целых девять! Учись пока я жив! – не без иронии добавляет последнее предложение, заливаясь смехом, – Долго ещё до твоего дома, а? – Нет, потерпи чуть-чуть, на следующем перекрёстке, – Ода чуть сёживается от холода. Когда на него со стороны смотришь, кажется порой, будто ему никогда не холодно, но верно он просто терпит, сжимая кулаки в карманах, – Дадзай, ты совсем одет легко, хоть шарф бы хорошо завязал, – говорит обеспокоенно, с какой-то даже грустью. – Ну так завяжи, Одасаку! – Дадзай улыбается чуть слабее, поглядывая из-под пушистых ресниц, припорошенных блестящими на свету снежинками. Он непростительно красив, слабый свет фонарей обтекает правильную форму лица, белоснежная кожа будто сияет, переливается, кажется, что дотронься пальцем, на ощупь окажется мягкой, как драгоценный шёлк, даже лучше наверное. И не ясно было, шутит ли Осаму, предлагая завязать ему шарф 'нормально', или нет. Но Ода останавливается и протягивает руки к юноше, наблюдает за реакцией Дадзая, выжидает малейшей негативной эмоции, движения мышц лица, готовясь отпрянуть, если он окажется не в восторге от такой заботы. Всё-таки Дадзай жестокий исполнитель мафии, и хоть Сакуноске ни разу не встречал от него прямого сопротивления, но помнил об осторожности, и даже доверяя ему, старался не выражаться слишком резко, не навлекать на себя проблем. Но опасения напрасны, Одасаку вновь не встречает сопротивления своим действиям. Исполнитель просто с некоторым интересом наблюдает за махинациями, чуть вскинув брови, может удивлённо, но не злится, бледные губы всё растянуты в улыбке. Ода стоит слишком близко, непростительно. Дазай чувствует его тёплое дыхание совсем рядом, смотрит на большие ладони аккуратно завязывающие шарф, верно шершавые, мазолистые от тяжёлой работы, грубые, но вместе с тем наверное приятные на ощупь, хочется дотронуться. Он не любил, когда о нем заботятся, но забота Одасаку была другой, он переживал за Осаму Дадзая, а не за важную шишку в организации, он видел в Дадзае в первую очередь человека, сломленного жизнью, окутанного тьмой и жестокостью, запутавшегося, но всё ещё человека. Одасаку всё ещё верил в него, в этом он был весьма одинок. Одасаку верил в него, Одасаку заботился о нем, вот что было важно. – Спасибо, Одасаку! Ты такой хороший!– задумчивость опять резко сменяется довольной улыбкой. Дадзай поправляет шарф, замечая, что так правда теплее. – Не за что, пойдём скорее, – хочется скрыть смущение, так быть не должно, он не должен заметить, Ода глубже зарывается носом в шарф и прибавляет шагу. Наконец, преодолев остаток пути, они подошли к квартире, ключ звякнул и повернулся в замкé, отпирая дверь. Квартира Одасаку встречала столь желанным теплом после декабрьского мороза, в прихожей зажегся свет, и Дадзай оглядел комнату. Как и ожидалось, жилище Оды выглядело весьма опрятно для одинокого мафиози, который на работе ночует чаще, чем дома. В помещении стоял приятный аромат, достаточно химозный, вероятно дешёвые ароматические свечи, или что-то вроде того. – Проходи, – Сакуноске снимает обувь, отставляя чуть в сторону, и аккуратно вешает пальто в шкаф, чуть правее входной двери. Осаму здесь впервые, с интересом оглядывает интерьер, цепляясь за детали, привычно анализируя, многое, крайне многое, говорит о человеке то, чем он себя окружает. И разглядывать дом Оды, это узнавать его с новой стороны, это удивляться, что тебе позволили узнать ближе, лучше раскрывать многогранность его личности, это вызывает интерес. Сакуноске всегда был интересен, мафиози, который никогда не убивает, не отступается от своих слов, он твёрд и уверен, и знакомясь ближе, Дадзай не разочаровывался, а напротив, подмечал что-то новое, это было приятно, маленькую привычку или что-то столь глобальное, как его мечта. Одасаку хотелось побуждать говорить, высказывать свои мысли, что бы сидеть и слушать, слушать, слушать его доводы, приятный бархатистый голос, наслаждаться ими. – Ну.. Пройдёшь в гостинную? – голос вдруг зазвучал как-то не крепко, будто колышась на ветру, было неловко. Ода не думал, что будет делать, когда они окажутся вдвоём у него в квартире. Ну что, Сакуноске, доволен, а дальше-то что? Мысли вертятся в голове. Он нервно хрустит суставами пальцев. Ну-ну, давай, будь вежлив, что за неуклюжесть, сам будто впервые в своей квартире, соберись. – А? Ага, – Дадзай до сих пор оглядывает окружающие вещи, проходя в глубь квартирки. Одасаку нервозен, но оно и понятно, приглашать кого-то вроде Осаму к себе, наверное странно и не слишком обыденно. Они привыкнут, всему нужно время. Гостиная оказалась столь же опрятна, конечно, виднеются некоторые следы зарождающегося беспорядка, но ни в какое сравнение с его собственной квартирой это не идёт. В квартире Дадзая, а она у него большая, с его должность он вполне может себе позволить, сам чёрт ногу сломит, вторую вырвет, он не убирается там неделями, если не месяцами, у Дадзая пахнет куревом, мусор валяется на полу, возвращаться туда не хочется. Эта дорогая квартира бездушная, высокие потолки, шикарные, дорогие обои и шторы, всё выглядит искусственно, язык не повернётся назвать её 'домом'. А у Одасаку напротив, здесь ощущается его присутствие, стены греют, окутывают теплом, квартира простенькая, но к ней, будучи тут впервые, Осаму питает гораздо больше приятных чувств, верно потому, что это дом Одасаку, здесь тепло, с Одасаку тепло. Дадзай присаживается, скорее разваливается, на мягком, небольшом диване в центре комнаты, чуть запракидывая голову, расслабляется и не без удовольствия наблюдает за малость несуразными действиями Одасаку. Надо признать, он выглядит очень хорошо, в свете уличных фонарей, пробивающемся в окна, и подсвечника в комнате. Свет обтекает хорошо сложенную фигуру, приятные черты лица, образует блики на медных, словно даже чуть поржавевших, волосах.. они наверное мягкие на ощупь. – Я принесу чего-нибудь выпить. Что будешь, чай, кофе или чего покрепче? – Ода встал в проёме, оперевшись о дверной косяк. – Мм, – алкоголя то вроде и не хотелось уже, просто времяпрепровождение с Одасаку казалось в разы интереснее, – Давай чай, чёрный, если можно. Ода, чуть шаркая ногами, ушёл на кухню, оставляя Осаму наедине с мыслями. Он уставился в окно, наблюдая за снежинками, они медленно опадали на холодные, пустые улицы ночного города. Дадзай никогда не зависел от чего-либо, к Йокогаме привязанности он не испытывал, конечно, ему нравились закаты, крясящие небо над портом в нежно-розоватые тона, порой в ярко-алый, мешавшийся с оранжевым, ему нравились сумерки и тишина улиц, джаз в баре. Но он смог бы и без этого всего, ведь это не имеет смысла, а без Оды не смог бы, это имеет смысл. Дадзаю, на самом деле, мало что нравилось, поэтому он отчаянно хвастался, судорожно, до боли, вцеплялся пальцами в те немногие вещи, которые вызывали приятные чувства. Дадзай Осаму, исполнитель портовой мафии, мог получить всё что угодно, если бы захотел, но правда в том, что он ничего не хотел по-настоящему, ему было безразлично. Но сейчас, находиться тут, в этот момент было приятно, желанно. Он всегда думал, что так и не нашёл в мафии, в мире насилия и адреналина, ничего для себя, но это не так, именно здесь он встретил Одасаку. Но Ода был скорее окном, в которое бил солнечный свет, приоткрытой дверцей из мирка насилия в мир света, тепла и спокойствия, нежели плодом мира жестокости. Дадзай думал, что в спокойствии ему будет скучно, что быстро надоест и осточертеет, но сейчас Осаму кажется нравилось, нравилось чувствовать тепло и спокойствие, чувствовать уверенность в ком-то, опору и поддержку, рядом с Одой не нужен был смысл, с ним можно жить и просто так, просто наслаждаясь моментом. Дадзай наконец-то чего-то захотел, по-настоящему. Это чувство было странным, это тяжело описать, наверное, это и называют любовью. Смысла избегать этой формулировки он не видел, избегать очевидное, а оно таким являлось, он не впервые об этом думал, - удел глупцов. Избегать он предпочитал неприятное и больное, Одасаку таковым не был. – Готово, – Сакуноске ставит две чашки на журнальный столик подле дивана и с усталым вздохом усаживается рядом с Дадзаем, – Просто чёрного чая не было, против жасмина ничего не имеешь? – Нет, самое то, спасибо, Одасаку, – благодорит тихо. От чашки идёт пар, запах приятный, ненавязчивый, а в чашке рядом похоже кофе, – Пьёшь кофе поздним вечером? – Да, отчёты сами себя не напишут, – Ода устало потёр складку между бровей, прикрывая глаза, под ними уже давно залегли синяки. Лицо Одасаку в целом выражало страшную усталость от всего, он ведь помимо работы ещё к детям ходил, это выматывает. Теперь даже неловко как-то было отбирать у Оды время, которое он мог бы потратить на заслуженный отдых. Они ещё немного сидят в приятной тишине, слушая еле слышный ветер за окном, чужое дыхание где-то близко, спокойно. Одасаку давно не чувствовал этого, работа в мафии, положение дел в целом сдавливали страхом и перекрывали кислород, но сейчас это почти не ощущалось. Проблемы казались далёкими, будто не так они и страшны, он знает это чувство, но в мозг неприятно отдаёт мыслью, что с наступлением утра, страх, вероятно, вернётся. Но сейчас было спокойно, Дадзай был как-то особенно тих и лиричен что ли, просто мирно сидел, улыбаясь лишь уголками губ, как-то по-особенному необычно, искренне, будто приспустив маску веселости с лица. Неспеша завязывается диалог, даже слишком естественно, будто вот так было всегда, начинают с обсуждения работы, плавно переходят к литературе и музыке, их взаимосвязи и неразрывности, кажется такое заканчивается обычно долгим монологом о смысле жизни, но, похоже, не сегодня. – Одасаку, можно? – секундная пауза в тихой беседе, Осаму продвигается чуть ближе. – Что 'можно'? – Прилечь тебе на плечо? – пищуривает глаза, привычно-хитро улыбаясь. Одасаку вопросительно вздёргивает брови, очевидно, Дадзаю скучно, вот и решил наверное позабавиться, поставить в неловкое положение? – Можно, – отвечает, не растеряв серьёзности, спокойно и невозмутимо. Ода ставит пустую чашку на столик и кладёт левую руку на спинку дивана, приглашая прилечь в 'объятия', мол, вот тебе, пожалуйста, плечо, укладывайся на здоровье. Одасаку невозмутим, как и всегда. Одасаку умеет удивлять, как и всегда. Осаму посмеивается тихонько, верно позабавившись с железной невозмутимости, но, на удивление, придвигается ближе и укладывается щекой на плечо Оды, малость расслабляется, поёрзав, придвигается ещё, утыкаясь макушкой в изгиб шеи. Волосы у Дадзая мягкие-мягкие и лезут во все стороны, легко касаются шеи, и немного отдают запахом сигарет, приятно, весьма желанно. Одасаку нравится странный и неожиданный порыв друга. Ода тёплый, от него приятно пахнет дешёвым парфюмом, кофе, острым карри и алкоголем, его рука, недавно лежавщая на спинке дивана, теперь приобнимает, аккуратно, будто даже боязненно, ни к чему не обязывающе. Обычно, он предпочёл бы избежать физического контакта, но сейчас было приятно, не страшно, с Одасаку не бывает страшно. Сакуноске дышит тихо-тихо, чуть отрывисто, его вздохи теряются где-то в волосах Дадзая, совсем малость взерошывая, волнуя. Сердцебиение учащается, но это не отдаётся болью в груди, как описывают в различных романах, сердце не разрывается и выпрыгивать из груди, к счастью или сожалению, не собирается. Напротив, становиться спокойно, постоянно гложущая боль, бушующая обычно как цунами, ударяясь о берега души, откалывая по кусочкам, становиться слабее, будто теперь даже отдавая морским бризом, накатывая и покрывая берег медленно, словно даже бережно, окутывает влажным, освежающим туманом. Дадзай приподнимает руку, перекладывая её на правое плечо Оды, потом, потянув воротник рубашки, аккуратно, почти не задевая, ведёт кончиками пальцев по обнажённой, немного прохладной шее, кожа моментально покрывается мурашками. Выше и выше, не встречая сопротивления, оглаживает за ухом, мажет по скуле, еле заметно, и наконец, зарывается длинными, словно бы у пианиста, пальцами в чуть жёсткие медные пряди волос. Приятно слушать, как вдохи Одасаку становятся глубже, он сидит почти неподвижно, только поглаживает в ответ рукой, лежащей на плече Дадзая, но скованность быстро проходит, он расслабляется, привыкая, принимая прикосновения, прикасаясь в ответ. Они замирают вот так, сидя на диване, прижимаясь друг к другу, обнимая, слушая чужое, тихое дыхание, ощущая под боком тепло чужого тела, изредка поглядывая друг на друга из-под прикрытых век. – Ты тёплый, Одасаку, – Дадзай первым нарушает хрустальную тишину, но не разбивая, не ломая с хрустом и треском, а будто создавая приятный уху звон, – Мне с тобой нравится. Помнишь, я как-то говорил, что в мафии я хотел найти что-то для себя, может быть какой-то смысл? И кажется я сказал, что так ничего и не нашёл, да? Так вот, Одасаку, я тебе солгал. В мафии я встретил тебя, – говорил без привычного смеха в голосе, без сарказма и притворства, только с еле различимой, тёплой улыбкой в голосе, – И я благодарен судьбе за то, что я тебя встретил. Я привык терять то, что мне дорого в момент обретения, но знаешь, я не хочу тебя терять, Одасаку! Только не тебя. Последние реплики срываются с губ как-то даже чересчур эмоционально, несдержанно, искренне. Ода не мог видеть его лица, Дадзай прижался ещё теснее, пряча лицо в изгибе шеи. – Дадзай, – зовёт тихо, почти шёпотом, склоняясь ближе, – Я тоже рад, что встретил тебя.. и, – Сакуноске замялся, – В преддверии нового года, я хочу сказать, что... что благодарен тебе за уходящий год! И что в будущем году я надеюсь на дальнейшее общение. Ода никогда не был болтливым, чаще предпочитал молчать, слушать других, но говорить что-то Дадзаю приятно, потому что он был тем, кто хотел услышать его, кто слышал. Сегодняшний вечер определённо удался, даже лучше, чем можно было представить.