Red Stars

      Я выломанная и измученная этой бесконечной любовью, страстью, что разрывает изнутри, прокалывает сухими ветками. То священное растение, что прорастало во мне, вскармливало бабочек, еще с того момента, как я увидела ее впервые, как уловила запах ее духов — чуть приторный: смесь розы, горького трюфеля, ванили и дубового мха; потеряла голову, сердце, душу, отдала все, чтобы вырастить, беречь — теперь иссохло, прогнило у корней, уничтожает изнутри, пробивает внутренности. Слишком страшно, больно и отчаянно. Глаза ледяные, чуть прищуренные; ей все не так последний месяц: мое поведение, мои сочинения, мои слова, мои СМС (случайные, пьяные, опрометчивые, но никогда не переходящие границ). И школа словно гетто: растерявшая краски, обвалявшаяся в грязи, с сыплющейся, прогнившей, потрескавшейся штукатуркой, наркоманами, алкоголиками, сумасшедшими оборванцами, кому надо только быстро и дешево. Парты исписаны, исцарапаны, безнадежно испорчены, хранят заметки, инициалы, цитаты тех, кого уж и нет в живых, кто скурился, скукожился от передоза в подвалах, утопая в лужах самих себя.       И я ведь среди них, среди отребьев, такая же конченная, в прошлом вечно сбегающая из дома, курящая травку, дерзящая матери и отчиму, поставленная на учет. Ей плевать на меня, на остальных. А я влюбляюсь. Вижу ее яркость, всполохи пшеничных длинных волос, красные рубашки, аккуратно подведенные глаза и запах…       И если она не приходит, устает от нас или заболевает, меня ломает как от отсутствия дозы. Мне хочется лезть на стену, выкручивать руки, не замечать прелесть окружающего мира, всполохи закатов, потому что в нем, в этом чертовом таком красивом мире, в этот день нет Её. Чертовой копны блестящих светлых волос, этого игривого взгляда, смешанного с болью и задором.       Меняюсь. Только для нее, для того растения, что распускается, набирается сил, вскармливает бабочек: учусь, читаю книги, пишу сочинения, бросаю курить, почти завязываю с алкоголем, стараюсь изо всех, только бы заметила, только бы улыбнулась мне. И она улыбается, подмечает, хвалит; однажды гладит по голове, даже не осознает, какое это бесконечно разлитое счастье для меня, бездонный безграничный океан блаженства.       Все бьется, трещит, раскалывается, лишает кислорода, сдавливает легкие, больше не наполняет, высушивает растение. Она нервная, вымученная, глаза слишком яркие, волосы собраны в строгий пучок; словно статуя из прочного льда, никакого тепла, только замерзающая земля там, где она ступает. И, черт, я-то знаю — не ее выбор. Мы, чертовы подонки, грязные суки, что срываем уроки, рвем тетради, пытаемся довести, вывести, заставить погаснуть, исчезнуть из нашего мирка, а она не плачет, только стекленеет и ждет. Выжидает замершей птицей, и только мне кажется, что я чувствую, как ее птичья душа рвется и рыдает, как растрепывается, разрывается на многочисленные тоненькие лоскуточки и тающим снегом осыпается к ногам.       Не выдерживаю. Или я узнаю, что с ней или умру — даю себе безумное слово, если я не заставлю ее улыбнуться, я прыгну с крыши; моя жизнь череда бессмысленности, проткнутых внутренностей, криков отчима и причитаний полиции, что мне терять?       Жду окончания ее уроков, слоняюсь по школе, огрызаюсь со всеми, еле сдерживаюсь, чтобы не выкурить что-нибудь — успокоить чертовы нервы. Когда решаешься на такое очень сложно совладать с собой.       Собираю себя по частям, всю свою смелость, дерзость, что куда-то разбежалась, россыпью разлетелась по полам, растерялась по сквознякам; стучу в исцарапанную дверь ее кабинета, про себя считаю до пяти, пытаясь унять выскакивающее из груди сердце — погоди, скоро разобьешься и все кончится, потерпи чуть-чуть еще.       Пахнет хлоркой, ее духами и сигаретами. Морщусь, кривлюсь, словно не курила никогда, да и вообще — барышня из благородной семьи, что падает в обморок от скабрёзных шуток и не выносит острых запахов.       Мне бы пасть на колени, молить простить всех нас, не злиться, беречь свои птичьи нервы, тонкие канаты, не тянуть, не растягивать и не трепать. Мне бы…       — Что ты хотела? — Она похожа на осень: уютную, в оранжевых тонах, раскрашенную во все яркие цвета, мягкую как вязаные шарфы. А я — нет, мы все ٴ— огромные свинцовые тучи, затапливающие промозглым дождем, вымывающие краски, плескающие серость.       — Спасти вас, — говорю я, совсем не думая, не отводя взгляда от ее глаз с распятой в них болью, бьющейся маленькой пташкой, с перебитыми крылышками.       — Это вас нужно спасать. Не меня. Странные у тебя, — вздыхает, закрывает тетрадь и откладывает ее на край учительского стола, — пожелания.       Когда она перекладывает эту помятую бумагу в обложке, рукав ее пиджака чуть приоткрывает синеватое запястье, я все понимаю. Хочу кричать, рвать, вгрызаться в плоть того, кто это сделал, кто посмел; ненависть и боль раскаленной лавой гонится по венам, сжигает изнутри, воспламеняет сухое растение.       В два шага подхожу к ее столу и, кажется, пугаю; между нами, ей богу, чертовых полметра; в ней страх и боль, помноженные на семь в какой-то безумной степени, во мне пламя отчаяния, горячий воздух неожиданного бабьего лета. Сажусь на грязный пол, у ее ног, не отвожу взгляда от серых глубоких глаз, в которых к распятой боли добавляется тягучий, но такой привычный страх. Не нас, не идиотов-наркош, а кого-то еще, кто позволяет себе ломать ее хрупкие кости, оставлять синяки на запястьях, горькой полынью растекается по горлу. Беру ее за руку, как нечто до безумия хрупкое и ценное, и льну к ней губами, нежно и аккуратно целую теплую кожу, погружаю нас в мистическую тишину. А она не вырывает, не отталкивает меня, не кричит, не беснуется, а только молча позволяет слезам течь; во мне черной желчью течет ненависть и бессилие, смешанное со страстью и желанием. Нечто ненормальное, неправильное, заставляющее возбуждаться, довлеющее, зудящее в самом низу.       Мне бы забрать боль себе, не делить на двоих, нет, к черту эту математику; а вытащить, выдрать из нее, разбить свои руки, разломать, раскрошить пальцы, стереть кулаки в кровь, разодрать губы до мяса, только бы это было со мной, не с Ней.       Кладу руку ей на колено, приподнимаюсь и касаюсь губами подбородка, ловлю солоноватый привкус, аккуратно, приподнимаюсь и целую. Разрываюсь, разлетаюсь на миллиард бабочек, теряю физическую оболочку, бьюсь тяжелыми колоколами; во мне не осталось ничего моего, только любовь, бескрайняя, безграничная, и мне бы остановиться, не обладать, не отравлять ее похотью, но я не могу.       Я знаю, черт подери, знаю, что она не сопротивляется не потому, что ей нравится, а потому что она не умеет этого делать, потому что сломанная и наспех склеенная душа не умеет этого, потому что предпочитает терпеть и подчиняться, знает, что в противном случае будет хуже, больнее; тот, кто ее мучает, знает, как это делать, как бить сильно, драть бумажные внутренности во влажные крошечные ошметки, оставлять в душе такие раны, чтобы их можно было потом осязать, упиваясь своей властью и садизмом.       Мне бы не сходить с ума, остановиться, заткнуть бешеное сердце, унять дрожь, возникшую от возбуждения, быть умнее, любить по-настоящему, без этой гребаной похоти, но я тоже не умею останавливаться. Я впервые кого-то хочу так сильно, что целую снова и снова; забираюсь пальцами под тоненькую блузку, предварительно расстегнув пиджак. Пылаю от нежности ее кожи, ловлю губами ее слезы, каждую каплю бесцветности, отчаяния или…?       Ее мышцы не напряжены, позволяют прикасаться к животу, не вызывая тошнотворных приступов стыда; позволяют забраться выше, прикоснуться к мягкому кружеву белья.       — Только скажите, — чертов речевой аппарат не слушается, не подчиняется мне, требует вернуться к поцелуям и никогда, ничего не говорить, — и я остановлюсь, исчезну, не побеспокою. — Задыхаюсь.       А она не говорит, только смотрит, внимательно и немо, изучающе; я встаю, беру ключ от кабинета, свинцовыми ногами передвигаюсь к двери и запираю. Изнутри. Оставляю ключ в замке и возвращаюсь к столу. К своему осеннему счастью, растопленному молочному шоколаду, греющему душу.       Так не бывает на самом деле и я даже на секунду щипаю себя, чтобы убедиться, что не сплю, не брежу.       Прикасаюсь ладонями к ее лицу, впиваюсь в губы, проникаю языком, касаюсь ее, ловлю горьковатый вкус кофе и едва уловимый привкус страха. Ей больше не страшно?       Снимаю пиджак, расстегиваю блузку, глажу молочную кожу, мягкую, пахнущую жасмином, чувствую всё: каждую клеточку, каждый миллиметр.       На кончиках пальцев молнии, тысячи, миллиарды зарядов, что бьют прицельно, вызывают волну мурашек, отзывающихся на мои прикосновения.       — Только скажите и больше никогда меня не увидите. — Будто сама боюсь, крошусь от страха, ищу способ остановиться, не заходить еще дальше.       Расстегиваю бюстгальтер, аккуратно, вместе с блузкой, снимаю его и кладу на стол, к той помятой тетрадке, молниями провожу по аккуратной приподнятой груди, заставляю ее дыхание на секунду сбиться, улавливаю скрываемый стон и напрягающиеся соски, ухмыляюсь в ее губы, отдавая всю себя в один большой страстный поцелуй, сжимаю пальцами грудь — еще один вдох-стон, когда я отрываюсь и, оставляя влажную дорожку, языком спускаюсь ниже, к совершенно белой, ни разу не тронутой загаром коже, розовым ореолам. Считаю ребра, тонкими, почти скользящими прикосновениями, губами сжимаю сосок, второй рукой расстегиваю ее брюки.       Она меня       не       останавливает.       Мне бы разложиться перед ней, ведь я вся ее, полностью и целиком, да я за нее… А похоть срывает крышу, оставляет дом пустеть и тонуть в дождях.       Не знаю, не осознаю, как снимаю с нее и брюки и тоненькие кружевные трусики, как приникаю губами, как нахожу языком маленькую пуговку клитора, как теряю голову от тонкого, но чувственного запаха, как вслушиваюсь в ее дыхание и безумно, как сумасшедшая радуюсь каждому сдерживаемому стону. Светлая осень в моих руках обретает краски, подается вперед, позволяет аккуратно проникнуть в нее пальцами, совсем чуть, но так, чтобы чувственно и нежно. И я знаю, что так у нее не было, что мы чертовски похожи. Языком давлю на клитор, просто давлю, потому что знаю, уверена, это пробьет ее дрожью, разольет негу по телу, заставит забыть, выкинуть из головы все, что тревожит, снимет с креста распятую боль, залечит раны хотя бы на эту секунду, минуту… Вечность… Потому что у меня никогда не было так, чтобы с желанием, чтобы подаваться на встречу, чтобы не раздвигать ноги от страха получить удар. И она отзывается, выгибается, запрокидывает голову; я знаю, что продолжу, добавлю движения пальцами, нежные, но быстрые, совмещу с языком и она получит яркую вспышку млечного пути. Мне плевать здесь на себя, я кончаю от одних ее стонов, от сжатых ног, от мыслей, что отсутствуют.       И она искрится, дрожит от удовольствия; зрачки такие огромные, разрываются фейерверками, фабрикой конфетти, изгнанными с небосвода, падающими и горящими звездами, пылающими в вечном «всегда». А я целую, целую ее всю, позволяю быть счастливой и ей, и себе.