Silly

             Хмурое серое небо, заполненное тучами. Вернее даже не так — оно всё, словно бы одна большая серая ткань, с участками чёрного. Дует ветер — не очень сильный, но задувает, заставляя качаться зелёные деревья. С неба падает дождь — не очень сильный, но вскоре вся земля, весь асфальт и все могильные камни становятся влажными. Капли игриво бегут по чёрным монолитам с высеченными кандзи, тушат остатки палочек с благовониями и прогоняют тех немногих, кто решил посетить кладбище в этот час.       Синие глаза с отсутствующим видом смотрят на камень. Даже если бы они и плакали, навряд ли бы это можно было бы заметить в такую дождливую погоду. Это девушка, молодая девушка с яркими рыжими волосами, убранными белой лентой. Она одета в нарядное коктейльное платье, ярко-морковное, совсем неподходящее атмосфере кладбище. На её ногах туфли на высоком каблуке. Она просто стоит и смотрит на один-единственный камень, не сводя с него взгляда. Не реагируя на погоду. Не реагируя дождь. Ни на что — она просто смотрит и молчит. Её губы плотно сжаты, закушены до крови.       Чем дольше идёт дождь, тем больше она мокнет, тем больше её платье липнет к телу и начинает просвечивать. Её рыжие волосы, такие пушистые и длинные, очень скоро превращаются в спутанным мокрый тяжёлый ком. Ветер взметает подол, задувает, обдувает…       Но ей абсолютно всё равно. Она просто продолжает стоять и смотреть на этот единственный камень.       Почему-то в её голове звучит музыка. Как навязчивая галлюцинация — она не может объяснить ничем другим, что с ней происходит. Она знает эту песню — не так давно сама же заслушивала её до дыр, поражаясь странности. Она странная — почти всё время слышна музыка, инструментальная партия из нескольких самостоятельных секций. И только ближе к самому концу начинается пение.

      Remember when you were young

      Её зубы до боли впиваются в накрашенную губу.

      You shone like the sun

      Кулаки с длинными накрашенными ногтями впиваются в ладони — один из них с треском ломается. Но ей как будто бы всё равно на это.

      Shine on you crazy diamond

      Её колени, точно бы не выдержав тяжести, подгибаются, и вот она уже медленно садится, прямо на пол, на стекающую воду с камня.

      Now there's a look in your eyes

      Её начинает трясти — лицо, до того почти что неподвижное, только с закушенной губой, с отсутствующим взглядом, приходит в движение и дрожит, вместе со всем телом. Она моргает.

      Like black holes in the sky

      Капли, звуки, запахи — до того пропав из её восприятия, они снова вернулись, но теперь они воспринимаются фоном. В её душе звучит эта песня, эта музыка, которая, словно насмехаясь над ней, продолжает звучать.

      Shine on you crazy diamond

      На могильном камне видны кандзи и каны — точно так же, как было записано в паспорте. Она даже может их прочитать — вот ирония-то. Вертикальные строчки снова и снова и снова складываются в одну и ту же надпись:       Бакуя Эрика       Она давится. Она давится воздухом, звуком, собой, она хочет подавиться на этом же месте, сдохнуть, и никогда-никогда не открывать глаза и не видеть…

      You were caught on the crossfire of childhood and stardom       Blown on the steel breeze       Come on you target for faraway laughter       Come on you stranger, you legend, you martyr, and shine

             Однако она не давится. Она не умирает. Нет. Вместо этого она находит в себе силы распахнуть рот и издать вопль.       В нём нет ничего человеческого. Только чистой воды боль, отчаяние, исступление — в том коротком вопле раненого зверя, в той музыке, что гремит в её ушах против её воли — во всём этом есть только ярость, ненависть и скорбь.       В её голове начинает звучать саксофон. Она медленно-медленно поднимается с колен.       Мне часто говорят, что я глупая.       Иногда это звучит как «Что с неё взять, молодая!». Забавно, на самом деле. Чем больше и старше становится человек, тем больше он склонен задирать нос и думать, что раз он такой охуенный и дожил до этого возраста, он что-то знает в этой жизни.       Я манала в рот таких мудрецов.       Иногда мне говорят, что я глупая, потому что то, что я творю — не подчиняется никакой логике и здравому смыслу. Здравый смысл, хей, привет. Можно тебя выебать ненароком, а? А то ты немного заебал ебать мою жизнь и социалку.       Я знаю, что я творю много глупостей, как правило больше потому, что мне скучно. Ну и просто потому, что надо поддерживать образ — чем глупее ты выглядишь, тем снисходительней к тебе относятся, я заметила.       Однако во всём, что я делаю, есть смысл. Слышишь, вселенная? Иногда мне хочется высунуться в окно и просто проорать: «ВО МНЕ ЕСТЬ СМЫСЛ, БЛЯДЬ!»       Но я отвлеклась. Здравый смысл, логика, в рот манала… ах да, глупая. Так вот, мне часто говорят, что я глупая.       Многие люди, сотни, тысячи. Мне кажется, если я бы их всех слушала, я бы осталась на уровне пускающего слюни овоща. И кто-то из них на самом деле верит в это.       И знаете… я глупая. Я очень глупая. Я просто супер глупая. Тупая-тупая глупая сука. Почему, спросите вы?       Я много ошибаюсь. Я много ошибалась. И я много раз оказывалась по уши в дерьме — нихуя не фигурально, кстати. Но глупая я не поэтому.       Я глупая потому, что мне всё ещё хочется услышать, как Эри называет меня глупой. Когда так называла меня, в этом не чувствовалось ни оскорбления, ну, может насмешка, может подтрунивание. Но главное — это самое тёплое, что было у меня в жизни.       Странная я, да? Хех, хочу быть снова той глупой несносной девочкой, которая получает пиздюлин от Эрики. И прижимается к ней ночами. И говорит с Вирго — классная она, когда не пытается лечить мозги, даже Эри это признавала.       Муку спросила меня, что загадала я тогда, когда мы задували свечи. Хех, ну не могла же я озвучить это дерьмо вслух, верно? Это было бы хуёво для моего имиджа потёкшей кукухой суки — а он полезен даже с Муку, она боится меня. А страх…       Я бы хотела ещё раз увидеться с Эрикой. Ещё раз обнять её. Прижаться к ней. Выкурить сигарету, выпить. Поговорить за жизнь. Выслушать, как она скажет свой фирменный совет…       Но это всё хуйня, на самом деле. Я ведь могу это сделать в любой момент, это слишком мелко для желания.       Эрика учила, что мечтать и желать надо по-крупному. И если у меня есть такая возможность… хотя бы одно желание для моей истерзанной грешной души. Которой место в аду — тут без вариантов, сразу в котёл. И если у меня есть такая возможность…       Эрика всегда говорила, что всё самое худшее в её жизни происходило тогда, когда она встречала людей, самых разных, которые входили в её круг как цунами. Но она также говорила, что стоит тебе встретить, девочка, человека, в глазах которого ты видишь звёзды — твоя вселенная переворачивается.       Что ж. Если у меня есть право что-то попросить у Господа, у вселенной, кого там, кто этим всем управляет, что ж, вот она, моя грешная молитва.       Я хочу встретить человека, в глазах которого не будет осуждения. Не будет предубеждения. Не будет укора. Не будет разочарования. Человек, ради которого я буду готова идти вперёд, меняться и ебать мир, как завещала Эрика. Я хочу встретить того самого такого особенного человека.       Аминь, блядь. Во имя Отца, и Сына, и Святого духа…              Эрика медленно потягивается и лениво спускает с себя одеяло.       — Ёбаный в рот.       Она трёт рукой лицо. До её носа доносится запах чего-то ароматного — спросонья она даже не может понять, что это.       — Который час? — ворчит она.       — Полдень, Эри, — доносится с кухни от Вирго. — Ты заспалась прямо.       — А, ну да. Чё-т я как вырубилась, так и не проснулась.       Эрика потягивается. Она слышит топотки, за которым следует бум — на диван к ней запрыгивает нечто рыжее, с горящими голубыми глазами.       — Ты проснулась!       Эрика улыбается и тянет руку — хочет полохматить волосы. Джун не сопротивляется, вместо это ложится рядом.       — Как спалось, малыш?       Джун хмурится. Кивает.       — Голодно.       — Всё те жрать и жрать, Джун.       Джун скидывает с себя руку, после чего тянется к тумбочке и нажимает на кнопку на приставке. Эрика вздыхает.       — Променяла меня, жопа, на игрушку.       Джун задирает нос.       — Сама подарила мне.       Эрика хмыкает.       — Да, да, знаю, — скрипуче произносит она. — Горе моё ёбаное, Джун. Ты такая глупышка…       — Ты не лучше, Эри, — слышно с кухни.       Эрика морщится.       — Вирго.       — Завтрак будет через пять минут готов. Как и кофе.       — Я тя обожаю, мой сладкий.       — А меня? — тут же дёргается Джун.       Эрика хмыкает.       — А тебя, моя глупая, в первую очередь.              Fin