Письмо

До этого момента Чуя думал, что самый ужасный день в его жизни наступил, когда он проснулся рядом с голым Дазаем в своей кровати. Но правда в том, что в глубине души он хотел просыпаться так всегда. Несмотря на всю боль и обиды. Несмотря на невыносимый характер этого ублюдка. Хотел. И всё ещё хочет, теперь, пожалуй, с двойной силой. Может стоило сказать, пока ещё была возможность? Пока ещё было кому. Из рук падает клочок бумаги. Слишком жалкий для прощального письма. Накахара сползает на пол по стене и сгибается пополам от боли. С головы слетает шляпа. Слишком жестокий прощальный подарок. Хочется кричать. Но воздуха не хватает. Хочется плакать, но парень не может. Связано ли это с тем, что Дазай попросил? Или с необъятной внутренней пустотой, которую он после себя оставил? *** Чуя получил письмо несколько часов назад. Куникида завалился прямиком в офис мафии. Мори был уже в курсе, поэтому Доппо без проблем прошёл в его кабинет. Туда же вызвали и Накахару. На конверте красовалась надпись: «Передать Чуе Накахаре в случае моей смерти». Куникида сказал лишь короткое «От Дазая». В голосе детектива отчётливо слышалось отчаяние. — Что за дебильные шутки? — кричал Чуя. Но ответа не было. Доппо молчал, усердно разглядывая пол. — Это правда. Осаму Дазай покинул этот мир 5 часов тому назад, — слишком серьёзно подтвердил Огай. — Босс, вы думаете это смешно? С какого хрена этому придурку на полном серьёзе писать мне прощальное письмо? Я что сейчас расплакаться должен? Не дождётся. Я не верю. Пусть ищет другого идиота. Эта сволочь переходит все мыслимые и немыслимые границы. Пусть засунет свой извращенный юмор себе в задницу. — Чуя… — Мори положил руку рыжему на плечо и ещё раз спокойно повторил. — Его действительно больше нет. Я что похож на ребёнка, который будет подыгрывать в подобного рода вещах? Накахара вздрогнул. Он всё ещё не верил. Просто не мог. Это очередной убогий прикол. Дазай постоянно выкидывает подобное. Столько лет не мог нормально сдохнуть, и тут вдруг такое? Бред. Чушь. Вранье. — Куникида, ну хоть ты скажи. Тебе то зачем поддерживать этот идиотизм? — Я пойду, — голос Доппо был насквозь пропитан безысходностью. Он ушёл. Чуя стоял ещё какое-то время тупо пялясь на письмо. Затем он отправился искать хоть какие-то признаки того, что это всё — лишь очередная шутка его на голову больного бывшего напарника. Ярость нарастала с каждой минутой, а подтверждение так и не находилось. Зато подтверждений подлинности смерти было немало. Информация уже просочилась в сеть: «Обстоятельства происшествия до конца не выяснены, но ясно одно: мужчина упал с крыши многоэтажки». Даже фотографии прилагались. Накахара с силой сжал телефон, от чего тот треснул и отключился. Затем полетел в стену. Летело всё в кабинете рыжего, да и сами стены чудом оставались на месте. Всё здание Портовой Мафии оказалось под угрозой разрушения, но в комнату вовремя вбежала Коё. После нескольких безуспешных попыток у неё всё же получилось сжать Чую в своих объятиях: «Хэй, тише, тише, разбойник. Ты же меня чуть не убил обломком… да я даже не успела понять чего». — Сестренка, скажи, что это просто дурной сон! Тупой, но очень хорошо продуманный розыгрыш. У него не могло получиться, ведь так? И ни у кого другого не вышло бы сделать это с ним, правда же?! Он объявится через пару дней, чтобы от души поржать надо мной. Поэтому я сейчас должен просто успокоиться и не воспринимать это всерьёз. Каким бы правдоподобным оно не казалось... Скажи, что я прав! — Дорогой мой… — Коё не могла найти подходящих слов, поэтому только крепче прижала к себе воспитанника. — Отпусти меня! — Накахара вновь начал вырываться. — И ты туда же. Ты на чьей вообще стороне? За что ты так со мной… Тебе-то я что сделал?! — Чуя, послушай меня внимательно, пожалуйста. Я прекрасно понимаю твои чувства. Даже если ты их сейчас не понимаешь. Это вполне нормально. Принять потерю сложно, однако… — Да о чем ты вообще говоришь? — парень вырвался из объятий и сделал пару шагов назад. — Меня просто бесит, что я не могу разоблачить очередную отвратительную шутку этого клоуна. Я злюсь, нет, я просто в ярости, потому что этот идиот думает, что может издеваться надо мной, а я каждый раз буду попадаться на его удочку. Даже после ухода из мафии он продолжает лезть в мою жизнь. Вот где он оставил настоящие мерзкие пятна. Не на асфальте с тех фото… Я не поверю. Не в этот раз… И да. Мне вообще нет до него совершенно никакого дела. Я первый танцевал бы от счастья, будь его смерть правдой, поэтому… — Всё, хватит. Дай просто обнять тебя. Или мне уже запрещено это делать? Чуя вновь позволил заключить себя в объятия и на этот раз ответил на них. Коё нежно поглаживала его по спине, от чего Накахара смог немного расслабиться. — Просто хочу, чтобы ты знала. Мне вовсе не больно. — Как скажешь, дорогой, — Озаки старалась перейти на спокойный тон, но трещина на пуленепробиваемом окне, которая бросилась ей в глаза, этому явно не способствовала. — Я знаю, что тебе сложно поверить после всего, что сделал Дазай. Но на данный момент сведения такие, и у нас нет причин считать их недостоверными. После разговора с Коё Чуя испытывал смешанные эмоции. С одной стороны, получив возможность выговориться, он смог немного усмирить свой гнев. А с другой… Осознание реальности происходящего подбиралось медленной волной безысходности. Последней каплей стал убитый вид Акутагавы, который явно уже вовсю скорбел. В конце концов Чуя не выдержал и решил всё же прочитать чёртово письмо. Может хоть там он сможет найти объяснение безумию, что творится вокруг? Объяснение было весьма однозначное. Письмо гласило: «Хэй, придурок. Если ты читаешь это, значит я уже мёртв. И я надеюсь, что ты проверил эту информацию уже 1000 раз, потому что я знаю, что ты не поверишь. Я кусок дерьма с дерьмовым чувством юмора. Но на этот раз всё по-настоящему, милый. Прости, что оставил тебя. Сначала ушёл из мафии, а теперь из жизни. Хреновый из меня напарник вышел. Ты только сопли не распускай, окей? Знаешь же, что я этого хотел. А значит есть повод для радости. У меня, наконец, получилось. Я никогда не выносил твоих слез. Поэтому и сейчас не плачь, хорошо? У меня будет к тебе просьба. Я хотел умереть, а значит мои похороны — это праздник. Станцуешь на них? Считай это моим последним желанием. Только тебе я могу это доверить. И передай всем, что я рассчитываю на веселье. Ты же выполнишь мою нелепую прихоть в последний раз? Выше нос. Посмотри на плюсы. Тебе больше не придётся меня терпеть. Я знаю, что причинил тебе много боли. И за это прошу прощения. Считай, что я слабак. Не смог сказать в лицо. Но… пусть хоть на бумаге будет. Надеюсь, ты сможешь отпустить все старые обиды и… и наши совместные воспоминания. Отпустишь меня в общем. Лады? Я желаю тебе счастья, Накахара Чуя. Правда надеюсь, что ты будешь в порядке. P. S.: Искренне твой, Осаму Дазай. P. P. S.: Кстати, та шляпа, которую ты недавно нашёл у себя на столе, от меня. «Мудак. Какой же ты мудак, Дерьмодазай! Наконец-то ты сдох. Я буду радоваться, уж поверь. Я станцую лучший танец в своей жизни. И не буду скучать по тебе ни минуты» — думает Чуя, уткнувшись лицом в колени и дрожа всем телом, а вслух очень тихо произносит: «Ты самый лучший напарник, а другого у меня просто не будет». Чуя ещё сопротивляется и не принимает смерть Осаму. Но это письмо… От него веет искренностью, с которой Дазай говорил почти никогда. И вряд ли он смог бы написать такое ради шутки. Не стал бы. Слишком это было… Слишком по-настоящему и какое-то… личное. Чуя действительно станцует на похоронах. Знатно напьётся. Потребует показать ему тело, хоть гроб и будет закрыт. И он посмотрит, потому что все понимают, каков будет масштаб разрушений, если Накахара потеряет контроль. Его стошнит от увиденного. Он физически будет чувствовать боль. Но несмотря ни на что продолжит смеяться во весь голос. Он никому не скажет, что его «веселье» — это предсмертное желание Дазая. И никогда не узнает, кто что подумал в тот день. Когда все начнут расходиться, он останется пить у чёртовой могилы любимого ненавистного напарника врага. Уже под утро его найдут Ацуши и Акутагава, которые гуляли всю ночь и ощутили непреодолимое желание вернуться. — Почему он здесь? — удивится тигр, глядя на спящего у могилы Накахару. — Потому что ему больно, — так же удивлённо ответит Рюноске, будто это совершенно очевидно. — Я думал, они с господином Дазаем терпеть друг друга не могли. — Так и есть. На дух не переносили. Ненавидели так же сильно, как любили. — Что? Аку, ты сейчас серьёзно? — Не будь дураком, Ацу. Подумай головой. Я отнесу его домой. Ты тоже возвращайся к себе. Чуя открывает глаза, садится на кровати и первые минуты абсолютно не понимает, где он, что произошло и почему голова болит так, будто в неё один за другим медленно вставляют ножи. От попытки восстановить картину событий боль усиливается, но воспоминания всё же накрывают. Парень сдерживает рвотный позыв и вновь падает на спину, закрывая лицо руками. Злость смешивается с отчаянием, превращаясь в жгучую обиду и ненависть ко всему сущему. Этот дикий коктейль из эмоций мучает Накахару весь оставшийся день, и уже глубокой ночью его вытесняет бесконечная, пожирающая изнутри пустота. Он стоит на балконе, едва в состоянии удержать трясущейся рукой сигарету. Когда-то брошенная полупустая пачка сейчас помогает хоть как-то оставаться на плаву в пучине собственных спутанных мыслей. Чуя не заметил, как земли коснулись первые лучи солнца. Он не помнит, что делал всё это время. Сознание проворно ускользает от своего обладателя, который, потеряв последние силы, засыпает, облокотившись на кухонный стол.