потоните же

— Да вы же дразните меня! — Верховенский дрогается в сторону, усилием воли сводя взгляд с находящихся неприлично близко к его лицу чужих губ. Из-за разницы в росте Петр Степанович упирался взглядом прямо в них — расслабленные, заметно искусанные, хотя Николай Всеволодович всегда кажется чересчур спокойным и опрятным, чтобы всерьез предаваться этому нервному занятию. Ставрогин, впрочем, на слова его не реагирует от слова совсем. Даже с места не трогается — так и остается стоять, как вкопанный. Лишь спешно проходится языком по пересохшим губам — Верховенский так невовремя ловит этот момент и томно вздыхает, благодаря все, на чем свет стоит, что вовремя отстранился. — Дразните, Николай Всеволодович. — продолжает он причитать. — Как маленького ребенка за нос водите — бог мой, какая аллегория! Только не вздумайте! — (он, кажется, припоминает историю с Гагановым). — И ведь, поди, удовольствие от этого получаете. Эдакий бес! Николай Всеволодович! Получаете же, ну? Получаете? Признавайтесь. Ставрогин лишь усмехается в ответ, скрещивая руки на груди, а одной из них тянется к лицу — и кладет поверх губ собственные цепкие пальцы. Петр Степанович это движение замечает, и пристальным хитрым взглядом чуть прищуренных глаз скользит вниз по выглаженной, ухоженной одежде Николая Всеволодовича. — Знаю, что получаете. Как мучить кого вздумается — и выбор скверный пал того гляди на самого приспешника! Мало вам, Николай Всеволодович, интриг? Мало, Николай Всеволодович, Петербурских помешательств и чудательств? Разумеется, что мало! Ненасытные! Ненасытные, Николай Всеволодович... — Петр Степанович жестикулирует, проходясь вдоль комнаты и нервно отдергивая перчатку на своем запястье. Останавливается у камина; отвлекается на мгновение, но лишь на мгновение — Ставрогин даже и не думает его перебивать. — И мне это в вас нравится. Нравится, Николай Всеволодович! Хотите верьте, хотите нет, а я в восторге! Вы смелые. Посмелее всех в этом поместье будете. Ну же, ну, не спорьте. Принимайте, как данность, не боле — это не лесть. К чему бы тут лесть? О, Николай Всеволодович, дразните же, ну дразните! — Дразню. — согласно вдруг подает голос Николай Всеволодович, когда Верховенский делает, впрочем, задуманную, паузу в своем монологе. Петр Степанович на это улыбается. Улыбается широко, довольно, но, в общем-то, не совсем и к месту. Впрочем, задумано. Все-то у этого Верховенского задумано. — Изводите! — восклицает Петр Степанович, возвращаясь к Ставрогину. Тот поднимает на него молчаливый взгляд холодных глаз. — Изводите, Николай Всеволодович... — Извожу. — пожимает плечами Николай Всеволодович, согласно кивая. Убирает от лица руку, открывая взгляду Верховенского очередную ухмылку. — Да что б вас... — вздыхает Петр Степанович. Отдергивает руку, наконец снимая с нее перчатку — и тянется к собственному пиджаку, застегивая последние пуговицы. Давеча он ходил весь потрепанный, со взъерошенными волосами и помятой одеждой, развязанным галстуком да расстегнутыми пуговицами. Ставрогин неопределенно взмахнул рукой, будто бы прося жестом Верховенского этого не делать, но тут же ее бессмысленно опустил, словно передумав. — Что б вас, Николай Всеволодович, слышите? Вы душу мне изводите — и не жаль. Не жа-аль! — (он тянет это слишком явственно и демонстративно, сопровождая нервной улыбкой). — Да я же вам эту душу! Самую эту душу, как на блюдечке. Под прицелом! Я как на дуэли чувствую себя, а вы и представить себе не можете, каково это — именно под вашим прицелом находиться! Знаете ли вы, Николай Всеволодович, как чувствует себя букашка, прежде чем ее давит увесистый башмак? Там-то и проку нет, капитан, офицер в отставке, губернатор ли того — букашке, Николай Всеволодович, все одно. Так расплющите. Прошу вас, Ставрогин! Раздавите меня, как эту чертову букашку. Как жужжащую, бьющуюся об заклад муху. Я лишь благодарен вам буду — и то правда. Ни обиды, ни зла держать не буду. Да и что там держать? Вы сами подумайте. Сами подумайте — я же пред вами, как на высшем суде. И добровольно! Судите — что ж. Мучите, мучите. Что вы смеетесь? Ставрогин качает головой, пряча улыбку. Не скверную на тот раз, впрочем. Вполне живую. — Я смеюсь, Петр Степанович, ибо все вокруг да около ходите. Трещать любите — как попугай. — Как... о как! — Верховенский на мгновение оседает, притихает, почти исчезает — будто его здесь и не было. Но после тут же возвращается — громко, отрывисто выдохнув да сделав еще шажок в сторону Николая Всеволодовича. — Да вы издеваться удумаете — и все по-вашему ж. Все по-вашему... — Вы скажите, что не нравится. — Не нравится? Что не нравится? — Петр Степанович ловит многозначительный, внимательно изучающий чересчур даже бы взгляд Ставрогина, и от него едва заметно вздрагивает. Впрочем, действительно едва — Николай Всеволодович не замечает. — Дразниться. Мучиться. Изводиться, если изволите. Как вы там говорили? — Ставрогин проводит рукою непозволительно близко к перестегнутым на груди Верховенского пуговицам, а после убирает, будто невзначай, и поправляет собственный пиджак. — Так и говорил. — отзывается Петр Степанович, на действия Николай Всеволодовича с усилием воли не реагируя. Змеиный взгляд так и пытается эту реакцию выследить. У Ставрогина одна игра — из раза в раз. — Так ответьте же: нравится или не нравится? — спокойно, холодно даже, что аж мурашки по коже, спрашивает Николай Всеволодович. Знает, бес, за что уцепиться; как задеть посильнее; как в самое нутро попасть. — Это вздор! — восклицает тотчас же Верховенский. — Вздор... Не думаете ли вы, что я специально — что я на рожон намеренно? — А вы ответьте, ответьте, Петр Степанович. Не увиливайте. Верховенский позволить себе в такой момент соврать не может; но и правду сказать тяготеет. Сопротивляться он прекращает, но вслух так ничего и не произносит. Ставрогин задумчиво на это хмыкает и кивает; кивает многозначительно, как бы сделав собственные выводы и решая оставить их лишь при себе — все мысли до одной. — Так ли истина дороже успеха? — спрашивает он. Петр Степанович отворачивается к окну. С запозданием, впрочем, отвечает вопросом на вопрос: — А сейчас кто разберет, истина тут или успех первостепеннее? — От вас зависит, Петр Степанович. И от целей ваших конечных. Уверен, вы и без меня прекрасно знаете, какое решение к чему приведет. Верховенский еще какое-то время глядит на ночной пейзаж за оконным стеклом, а после поворачивается к Николаю Всеволодовичу и упирается почти что ему в грудную клетку — слишком тот, оказывается, близко стоит. Но Петр Степанович уже не отстраняется; уже дистанцию не держит. Чуть поднимает голову, смотрит Ставрогину глаза в глаза, и в тот самый момент кажется ему, что тут и истина, и успех — одно другому не мешает. — Нравится. — неожиданно лаконично, как Верховенскому не подобает, шепчет Петр Степанович почти Николаю в самое лицо. — Нравится-таки? — скорее ради издевки, ежели ради уточнения, переспрашивает Ставрогин. — Знаете, — говорит Петр Степанович, притягивая Николая Всеволодовича к себе за ворот пиджака и не сводя пристального взгляда с глаз напротив. Впрочем, Ставрогин не отводит также. Ни один мускул на лице его не дрогнул. — Я с вами играю свою роль. И не мне кичиться, что роль не такова иль мне не к лицу. Я же ж сам ее выбрал, как думаете, Николай Всеволодович? Коли не выбрал — подобрали. Станет ли извозчик жалиться, что его трясет? Это вздор. И мы с вами — вздор. Вздор, вздор, как ни крутите. Но не мне здесь прятаться, Николай Всеволодович. О, не мне, нет!.. — Так не для того ли вы, Петр Степанович, душу мне свою, подобно батюшке своему, изливаете? — Ставрогин вдруг перехватывает руку Верховенского, крепко сжимая в собственной, а свободною ловит за плечо. Петр Степанович тотчас чувствует себя еще меньше, чем до этого; отдергивает руку, чувствуя чужое горячее дыхание на собственной коже. — На совести сыграть хотите? — То ли дело сыграть на ней можно!.. браво, Николай Всеволодович, что вы... — Не для того ли вы все водите меня извилистыми путями и скверными тропами? Вам подтверждения захотелось — не правда ли? — Верховенский нервно сглатывает; Николай Всеволодович лишь сильнее сжимает пальцы на чужих плечах, угрожающе нависая над. — Выпытать пытаетесь? Это же смешно — вам просто не хочется одному страдать. — Ставрогин, — найдя в себе крупицы самообладания, шипит в ответ Петр Степанович. — Это вы всех вокруг себя в омут затягиваете. Впились клешнями, что не отцепить. Пиявка! И пиявка пополезнее будет! И впредь; Лизавета Николаевна, Дарья Павловна, Марья Тимофеевна — да, словом, все, даже матушка ваша, Варвара Петровна; все, Николай Всеволодович, до единого, потонут во мраке души вашей черной, захлебываясь и проклиная! И я один лишь — один, Ставрогин, — в водовороте этом кипящем и утягивающем готов и с вами, прямо тут, потонуть! На самое дно! Лицо Николая Всеволодовича вдруг меняется; даже хватка чуть ослабляется на мгновение. Верховенский уже было хочет отстраниться, поправляя в очередной раз потрепанную и смятую Ставрогиным одежку, но не успевает. Ставрогин снова хватку усиливает, одной рукой — хватая уже и без того пострадавшее плечо, вторую вдруг резким рваным движением поднимает к светлым волосам. Петр Степанович ойкает, впрочем, скорее, с неожиданности, ежели для виду или посему всерьез больно. Николай Всеволодович запускает пальцы тому в волосы, оттягивает их чуть в сторону, сжимает в кулаке, чуть скалится — и тотчас впивается в губы напротив с особой жадностию и собственничеством. Губы чужие кусает почти что до крови, оттягивает, резко отрывается, отстраняется, попытки потянуться к себе грубо пресекает, но улыбается довольно, как бы одобрительно. А Верховенский только взгляд его и улыбку и ловит — тяжело дыша и глядя в упор, почти что с мольбой, некой виной, как смотрит провинившаяся собачонка. — Так потоните же. — говорит Ставрогин; говорит так, что и перечить, если бы хотелось, не представлялось бы возможным. — Потонуть извольте. — Петр Степанович не сдерживает смешка. На лице у него тоже играет улыбка — и в ответ на нее с уголка губ соскальзывает капелька крови. Прокусил-таки, дьявол; Верховенский чувствует легкий металлический привкус и слизывает ее с губ. — Изволите — и тяните хоть в бездну, хоть в болото. С обрыва спрыгнем. Хотите? Яду на двоих — хотите? Как поэтично, Николай Всеволодович; поэтично... Да у нас, миленький, весь мир у самых ног. Я без преувеличений — я с вами честным быть обещал-таки, не запамятовали? И я не запамятовал. Мы с вами — мы с вами, Николай Всеволодович, — мы все вместе сможем! Ставрогин ослабляет наконец хватку; а Петр Степанович лишь того и ждет, лишь того и жаждет — и, дождавшись-таки, кидается Николаю Всеволодовичу на шею, обхватывает руками лицо чужое, серьезное и мрачное чрезвычайное, но именно, что то, которое отпускать не хочется; именно то, во взгляде которого прослеживается ядовитая искрица, знакомая до дрожи, необходимая до помешательства и одурения — ибо теплит надежда сердце, душу да тело. [Если нельзя спасти — и спасенным быть нет необходимости, — то ли дело разделить одну участь на двоих? Ведь можно согрешить, но необязательно быть покаянным и прощенным; и пред ликом судьбоносным быть сквернее всех грешников до. И это похвально. Похвально хотя бы за старания.]