Желание

      Каждое движение и каждый взгляд были давно доведены до автоматизма, так что, погрузившись в размышления, я полностью пропустил пип-шоу мимо себя и в коротком перерыве перед следующим переодеванием снова нашёл минутку, чтобы одним глазком заглянуть в зал.       Дворец Плоти был огромен, много раз достроен и перестроен, он продолжал расширяться в стороны и ввысь, его корни всё глубже вгрызались в землю, и все его многочисленные номера всегда были заняты. Когда-то Валентино помнил имя каждой работавшей на него шлюхи; теперь же их стало столько, и менялись они с такой скоростью, что уследить стало невозможно. И мне казалось, что это заставляет его больше ценить тех, кто сумел выделиться — пластикой, шармом, особой похотливой искоркой в глазах — и задержаться.       Народу в зале, вроде бы, стало ещё больше. Несколько девчонок, вспомнив прежнюю жизнь, составили вполне годный рождественский хор, остальные, хохоча, водили хоровод вокруг завёрнутой в мишуру и ткань ёлочной инсталляции, втянув в круг и Башку. Глядя на его маниакальную улыбку, я не мог с полной определённостью сказать, получает он удовольствие, или уже готов прострелить себе голову.       Приближающийся номер был нашим общим, и хор, допев и раскланявшись, разом сорвался с места и облепил босса. Девчонки щебетали, как стайка взбалмошных пичуг, но разъярёнными дворовыми кошками сверкали глазами и готовы были голыми руками вырывать его внимание друг у друга. Щебет перерос в гвалт, и, прежде чем они устроили свару, я быстро ушёл — надо было успеть заскочить на кухню.       Едва выступление закончилось, меня, как был — в корсете, чулочках и короткой юбчонке — сопроводили к столику. Демон, даже после смерти похожий на полнеющего возрастного бухгалтера, просто выбрал самое дорогое и известное блюдо в ресторане — чтобы понтануться перед приятелями. Его сложно было винить, и я стоически перенёс долгое протирание стула (скорее — чужих коленей), хоть и не находил себе места.       И этот, и соседний столик набрал с достатком девочек, и те вовсю перешёптывались, делясь слухами, что босс успел рассчитать кого-то прямо под ёлкой. Правда или городские легенды квартала красных фонарей? Если правда, то выглядело это не слишком красиво, хотя и гораздо лучше, чем закрыть дверь убежища перед носом в последние часы, когда уже поздно что-то делать.       Спаивать я умел грамотно, и даже расцеловал напоследок торчащую из салатницы розовую, с отдельными волосками залысину на макушке, которую всё это время мне нестерпимо хотелось отполировать платочком — уверен, что смог бы увидеть себя в ней как в зеркале!       Очередь заметно уменьшилась. Разнополые работники постепенно возвращались к делам, мешок опустел, начав напоминать издохшую анаконду, и след из смятой оберточной бумаги тянулся от неё, как выпущенные внутренности.       Я как раз поймал момент, когда пришёл черёд Эш. Она, наряженная лишь в несколько ниток, увешанных бусинами, которые крепились к ярко-красному лакированному ошейнику с вызывающе крупным бубенчиком, была по-прежнему абсолютно невидима. Как-то я спросил, не неловко ли ей расхаживать голышом среди толпы, а она посмеялась и сказала, что чувствует себя ужасно и стесняется, показавшись на людях одетой.       Сейчас она робко уселась на краешек сидения, но сладкий папочка мгновенно сгрёб её всеми руками и уронил на себя, играясь с бусами и мурлыча комплименты в невидимое ушко, а потом замер, слушая ее шёпот и кивая.       Развернувшись, я вприпрыжку кинулся прочь, чтобы успеть подготовиться к своему выходу.              

*

             Зал опустел, когда я вернулся. Башка привалился к декорации, изрядно общипанной и потерявшей всякое сходство с елью, и, кажется, задремал, раскинув конечности. Очередная рождественская песенка, льющаяся из его динамиков, то и дело начинала заунывно тянуть, будто у пленочного плеера садились батарейки. Целая дивизия бутылок, выстроившаяся вокруг, иногда печально дребезжала в тон басам.       Валентино тоже подустал, он надвинул колпак на глаза, как частенько делал со своей шляпой в машине, сполз вниз, растёкшись по сидению, и откинул полу, вызывающе выставив ногу в почти прозрачном чулке. Маленькие сани Санты, влекомые оленями, следовали одни за другими, крутой спиралью завиваясь по икре мимо колена и выше, чтобы скрыться под меховой оторочкой, и это немедленно вызвало у меня неуёмное желание последовать за ними.       Стараясь не цокать, я подошёл и грациозно присел перед боссом на корточки, а потом навалился туго утрамбованным бюстом на колени.       — Я хорошо себя вёл, папочка?       — Хо-хо-хо… — Пробурчал Валентино заученно и нехотя приоткрыл один глаз.       — Все кончилось. — Улыбнулся я.       — Нагну Вокса с его закидонами. — Проворчал он. — И что это, кстати, на тебе надето?       Я специально не показывался на глаза весь день, и сейчас надеялся, что он оценит как минимум мою оригинальность. Если подумать, было странно отмечать рождение проклявшего нас, а с другой стороны — это ведь всего лишь традиция с дарением подарков, к которой с детства привык каждый смертный. Празднование Рождества и однотипные костюмы с колпаками наверняка обрыдли боссу за вечер, и я хотел показаться свежим дуновением, воспоминанием о дыхании весны, которого нам больше не дано было ощутить.       Эту стилизацию разработал и пошил для меня настоящий японский мастер, с ним же мы продумали макияж и укладку прически. Я приберегал наряд для какого-нибудь события, и решил, что момент настал. Роскошное юката с угасающим акварельным закатом на фоне пагод и цветущих сакур, идеально повязанный оби, и даже аутентичные гэта с перемычкой между коготками, которые на удивление удобно сели по моей нестандартной ступне — всё было на своих местах.       Я попытался втиснуться между ног Валентино, в надежде поцеловать внутреннюю сторону бедра над рантом чулка и, может, запустить язык дальше, но он подхватил меня подмышки и втянул на себя. Я разлёгся поверх, как на самом удобном и желанном в мире диване, едва не растеряв по дороге деревянные сандалии. Его пальцы рассеянно скользнули к разрезу, но я придержал кимоно и кокетливо предупредил:       — Там ничего нет. — И тут же вдохнул поглубже, чтобы края начали сами расходиться под напором пушка. Рука забралась под ткань, заставив прикусить губу и сдавленно ахнуть.       Он вдруг отвлёкся и приподнял голову, чтобы оглядеть зал, но увидел лишь безучастного Вокса.       — Сам придумал и сам же скис. — Подтвердил я. Обошлось даже без лошадиной дозы снотворного — хотя неизвестно, подействовало бы это на техногенника или нет!       Что-то вспомнив, босс достал из кармана небольшую плоскую коробку, перевязанную ленточкой с бантиком, и кинул тому на колени:       — Не очень-то он и заслужил. — Башка всхрапнул, но не проснулся, зато какофония наконец перестала звучать. — И какое же у тебя желание, дрянной мальчишка?       Снизу вверх я лукаво заглянул в его глаза и выгнулся, вильнув туго обтянутым тканью оттопыренным задиком. Потом стянул бутафорскую бороду, всё равно не идущую ни в какое сравнение с его роскошным манто, но не стал трогать колпак Санта-Клауса — тот меня вполне устраивал.       — Думаю, я хочу ванну. И массаж.       — Неплохо, но ты можешь получить это и так, если уже закончил на сегодня. В чём подвох, детка?       — А это не для меня.       Я ответил как мог нагло, и он нахмурился:       — Ты хочешь заказать спа-процедуры для кого-то, как подарок себе на Рождество?       — Именно, папочка. Для тебя.       — Хм-м-м… — протянул Валентино и откинул голову на спинку. Я забрался выше, обнял его одновременно всеми руками и принялся гладить напряженную спину. Дрожь прошла по телу, и он благодарно застонал.       — Продолжай.       Я придвинулся близко-близко, чтобы тревожить дыханием оголившуюся шею, и зашептал интимно:       — Сперва раздену тебя. Можем сжечь этот костюм. — Он согласно хмыкнул. Я прикусил его кожу, отпустил и приподнялся, чтобы заглянуть в хитро приоткрытый глаз.       — Начнём с джакузи. Пузырьки и абрикосовая пена. — Намокнув, ткань кимоно станет прозрачной, и мне хотелось, чтобы он обнаружил это сам.       — М-м-м… — Поощрительно протянул он. Воодушевившись, я принялся тянуть слова с придыханием и паузами, наблюдая за его реакцией:       — Вытру и умащу тебя мускателевым маслом, чтобы ты стал ещё слаще, и разомну в тебе каждую мышцу. Нет ничего лучше массажа в шесть рук.       Жестом пианиста, ударяющего по клавишам, я вдавил все пальцы в самые болезненные точки — в поясницу, плечи и место между двумя парами лопаток.       Он застонал и довольно заворчал. Я продолжил бить беспроигрышными картами — одной за другой — будто выкладывал на стол флэш-рояль:       — Потом — заверну в теплые шкуры у камина. Никакого телика, никакой музыки, только потрескивание пламени. Напою шампанским и накормлю с рук, если захочешь.       — Пока раскочегарят камин, пока нальют ванну… сколько ждать, детка? — Применил он последний аргумент и переместил меня, усадив на себя боком. Тело, поддерживаемое его руками, расположилось не менее уютно, чем лежа.       — А всё готово. — С плохо скрываемым торжеством улыбнулся я и не удержался, начав болтать в воздухе ногами. — Надо только подняться.       Санта-Клаус ударно работает один день и отдыхает весь год, босс же всегда впахивал так, будто при жизни был проклят за леность, и теперь, стоит только притормозить, как в задницу вопьется огромный и богатый заусенцами кол. Может, он всё же заслужил несколько часов передышки?       — Кстати, наверху тебя ждёт собранная Натаэлем корзинка для пикника, и я не знаю, что внутри. — Я даже запнулся, осознав, как хорошо имя бессменного шеф-повара Дворца ложится на рождественскую канву. — Он сказал, тебе понравится. Что там, папочка? Может, пахлава на меду с грецкими орехами? Яблоки в карамели? Или марципан в горьком шоколаде?       Я шептал и шептал милые соблазнительные глупости, вовсе не связанные с сексом, и едва почувствовал, как он, посадив меня на локоток нижней руки, текуче поднялся.