Бесконечный лабиринт.

«Но если исправительное (пенитенциарное) благодаря его «перевесу» над лишением свободы сумело не только упрочиться, но даже поймать в ловушку всю уголовную юстицию и «заключить» самих судей, то это произошло потому, что оно смогло ввести уголовное правосудие в отношения знания, которые с тех пор стали для него бесконечным лабиринтом.»

– «Surveiller et punir: Naissance de la Prison» Michel Foucault

      Среди серых рядов гаражей скользят размытые тени. Оппозиционный активист возвращается с очередного безрезультатного митинга, как еще одна тень, но которую гонит сама система. Утро обнаруживает огненную сцену — тело Лоренцо, окостеневшее и дышащее ужасом ожогов и рубцов ужасающих ран, превращено в материю наказания, которую нельзя скрыть, но и трудно понять.        Так, совершается символический акт «казни» в эпоху особых дисциплин, когда власть проявляется в контроле над телом и памятью и в стертых границах между свободой и наказанием. Тела больше не свидетельствуют в суде, правосудие замыкается в ритуалах расследования, и смерть растворяется в институциональном молчании и общественном забвении. В лабиринте следственных коридоров, где ходы и выходы определяются не логикой расследования, а прихотями административной машины, лицо Лоренцо постепенно исчезает — сначала из общественной памяти, затем из папок следователя. Такова дисциплинарная казнь.       Здесь, на безмолвных уровнях власти, жестокость не кричит и не требует свидетельств: она завершает начатое во тьме гаражного кооператива, придавая казни форму отсутствия, оболочку ничто. Смерть Лоуренса — не просто акт насилия; это язык власти, говорящий через обгоревшие ткани и изувечивание. Но где кроется власть?        Нам открывается истина: власть – это умение контролировать свою иллюзию и ее допустимые границы в общественном сознании. Как уже было сказано выше, поджег тела, калечащий следы и ликвидирующий идентичность, становится символом дисциплинарного акта через уничтожение не только тела, но и памяти, желания сопротивления, самой возможности протеста. Исчезновение Лоренцо из общественного дискурса — часть тщательно спланированной операции по стиранию неудобной реальности. Следственные коридоры превращаются в бюрократический спектакль, где правды не ищут, а создают заранее заданные нарративы. Пока стальные клыки с брызгами вырывают фигуры и лица, за ними в воздухе висит крепкий поводок и безжалостный кнут, готовый пойти в действие. Каждая статная спина обещает за собой еще несколько. Реальность гибка и управляема, и способные руки искажают ее словно в театре теней, устанавливая невидимый сторонний режим контроля, построенный на хаосе сопротивления. Это иная форма власти — власть отсутствия. Власть, способная сделать невидимым любое сопротивление, способная превратить смерть в тотальное молчание и забвение. 

***

      Руссо начинает: «Человек рождается свободным, но повсюду он в оковах. Иной мнит себя повелителем других, что не мешает ему быть рабом в большей еще мере, чем они».       Существо живое рождается с неотъемлемым потенциалом к свободе, но мир оказывается полным ограничений, которые сковывают его. Иронично и то, что даже те, кто мнит себя повелителем, кто обладает властью и авторитетом, часто и сами являются рабами собственных амбиций и убеждений. Они хоть и контролируют других, но сами находятся в плену у собственной жажды власти и необходимости ее сохранения. Каждый элемент системы оказывается зависим от нее вне зависимости от своих координат.       Свобода — это не просто отсутствие внешних ограничений. Это также свобода внутренняя, свобода от собственных слабостей и предрассудков. И достичь такой свободы гораздо сложнее, чем просто свергнуть тирана.       Эти мысли занимали разум молодого человека, чье имя теперь выгравировано на надгробном камне.       В закрытой глухой клетке многоквартирного дома осторожная рука одним движением выпрямила складки на темно-синем пиджаке. Апельсиновый разлив вырезал круги на холодной мраморной поверхности стола.  Рыжеволосый Лоренцо, лицо которого было щедро усыпано веснушками, выпрямился, прочистил горло, и его голос прозвучал чуть громче обычного в тишине комнаты:       — То, что говорит Август, – это правда?       Веста, стоявшая напротив Лоуренса, вскинула бровь.  Ее светлые, почти платиновые волосы с синими прядями, спадающими на плечи, обрамляли лицо, оттеняя серо-голубые глаза. Она недоумевающе посмотрела в его глаза:       — А что говорит Август?       — Он утверждает, что агенты спецслужб уже заинтересованы и обсуждают…       — Удивительно, никогда же об этом не беспокоились, — с сарказмом перебила Веста, — с чего такие переживания?       Она очередной раз быстро посмотрела на надоедливую стрелку под юбкой, на черных капроновых колготках, и цыкнула. Из окна подул летний ветер и разогнал цитрусовый запах по комнате, как дольку лимона в крепком чае. Белые полупрозрачные занавески пошатнулись. Уверенность на лице Весты померкла и уступила место тени сомнения, а бордовые губы скривились от едва заметного недовольства.       — Да и даже если это так, разве мы к этому не готовы?       Лоренцо, казалось, не слышал ее слов. Он опустил взгляд на бумаги, небрежно разбросанные по столу, и, полностью проигнорировав высказывание жены, продолжил:       — Хён постоянно говорит о Берите. Он его подозревает.       — Берит никогда не делал ничего подозрительного, – возмутилась Веста, – А вот Хёну…         Сосредоточение подозрения внутри круга активистов отвлекает их внимание от истинных процессов. Сейчас как никогда раньше каждый шаг должен быть выверен и точен: нужно сплотиться, а не заниматься самопоеданием. Август всегда был склонен к паранойе, Хёну – глупец, а Берит… в нем и нельзя было быть уверенным, ведь он все еще работает в Службе безопасности империи, несмотря на хорошую репутацию в кругу оппозиционеров и в значительной помощи. Лоренцо с каждым днем все сильнее ощущал, как клубок подозрений затягивается внутри их движения, грозя задушить Новую искру в самый неподходящий момент. И если Искру погасят, то… что останется? Пустота и страх. Бесцельное существование в государстве, которое они так отчаянно пытались изменить. Эта мысль заставила его внутренне содрогнуться.         — Не знаю, – устало пробормотал Лоренцо, отмахнувшись рукой. Меньше всего ему сейчас хотелось сомневаться в единомышленниках, с кем он делил общие цели и риски. Для него это равносильно сомнению в самом себе. И когда Искре угрожала опасность, подобная неуверенность была недопустима.        — Тебе к лицу этот костюм.       Ее взгляд скользил по каждой детали его внешнего вида. Она заметила, как идеально сидит на его широких плечах пиджак, подчеркивая стройную фигуру. Под ним виднелась белоснежная рубашка, застегнутая на все пуговицы, хотя Лоренцо почти никогда так не ходил. Галстук глубокого винного оттенка элегантно и слегка загадочно выделялся в образе как порез, высеченный на груди. Прямые брюки с резкой стрелкой, в тон пиджаку, заканчивались ровно над красными кедами – единственным элементом образа, который, кажется, разрушал всю картину уверенности и изящности. Но Лоуренсу и не нравилась надменная строгость, это было не в его бунтарском духе.        — Конечно, — он слабо улыбнулся, и нежно проговорил — выбирала же ты.       Веста больше не любила его. Смотрела сквозь него пустым взглядом, чувствуя вину. На слух она винила во всем антидепрессанты, стресс, навязчивые мысли, взятые из ниоткуда, но причина крылась совсем в ином.       В воздухе висела непробиваемая, липкая и удушающая пелена страха. Шел хмурый, прямой дождь, хлестая по рыхлой земле и лицам собравшихся. Совсем небольшая группа в черной одежде стояла кругом вокруг свежей могилы. Молчание сердито давило на виски, омрачая тревогой бледные лица. Под лакированной толстой крышкой гроба красовался темно-синий костюм и винный галстук. Ткань прела и погружалась в беспросветный тлен.        На Весте был похоронный строгий пиджак и льняная рубашка, ее волосы цвета пшеницы обрезала черная шляпа с вуалью, слегка прикрывающие ее разбитый взгляд. Единственным кричащим пятном на фоне всепоглощающей черноты выступил букет алых как кровь роз в руках озлобленной вдовы.       Лоренцо был ярким демократическим активистом, пламенным трибуном, писал громкие и едкие критические статьи и рецензии, безжалостно препарируя пороки общества. Он критиковал как власть, так и оппозицию, последних особенно – за трусость и компромиссы. Шипастый язык сделал его врагом для многих. Он был слишком честным и слишком радикальным.       На эшафоте истории его лицо графичной линией выдернули из коллективной памяти, а ее носителей оставили здесь продолжать искать путь вслепую во мгле рядом с погаснувшим маяком.        Может это и есть свобода?        Может она во вспыхнувшем огоньке на теле бесконечной плоти мира?   Может в запахе серы, остатке в истории, в отсутствии мысли и слов? Может свобода не в лозунгах и плакатах, а в подлинной природе вещей – логосе, без гарнитур и убранств, без сковывающей оболочки материальности? Может свобода в нахождении истины голубыми обожженными руками, стоя на пепле застигнутых смертью миров? В погаснувшей искре бунта жизни? 

Может свобода – это Ничто за многочисленными стенами лабиринта?