глава 5
11 января 2026 г., 18:50
В зале тишина отражалась эхом. Посередине просторной сцены, на половицах стоял молодой человек с аккуратно уложенными назад рыжими волосами. Они ярко сверкали на фоне тяжелых редеющих штор. Мадж сидел в первых рядах и наблюдал за действом. Оглянувшись по сторонам, он никого не заметил – зал был пуст, его заполняла лишь слабая дымка, которая виднелась в потоке света софитов, нелепо висевших по разные стороны. Со сцены начали раздаваться лозунги на неизвестном языке. Детектив усердно пытался выцепить из речи хоть что-то, но не было ни единого слова, хотя бы отдаленно напоминавшего знакомый ему язык. Со временем ему все же удалось расслышать знакомые слова: это была несвязная пара звуков на древнем языке, которые складывались в непростые конструкции. И хотя с выпуска из Университета Дункельхайта прошло много лет, Мадж на удивление смог распознать их на слух: “substantielle Begriff” и “selbständigen”. Семантика первого словосочетания ускользала, но по тактильным ощущениям и категориям, если таковы были возможны в этот момент, оно ассоциировалось с предметом мягким и теплым. А при чем здесь самостоятельность?
Что-то заставило Маджа против воли подумать о знакомых ему книгах и раскрутить в голове слово “право”.
Самостоятельность.
или самость…
Нет, все же Мадж едва мог разобрать то, что говорил Лоренцо. В один момент голос мертвеца начал заплетаться в какую-то имитацию речи, и на слух вычленить хоть что-то из этого потока представлялось невозможным. Мысли путались и плыли сами по себе.
В ноздри вдруг ударил запах дыма. Он искажался и менял оттенки, поэтому Мадж не сразу узнал его. Марево медленно заполняло зал, Лоренцо продолжал декламировать несвязными звуками, а около потоков струящихся штор неуместно вспыхнули неровные языки пламени. Они извивались в бешеном танце и обволакивали пространство сцены. И каждый из огоньков стремился ввысь, карабкаясь по кислороду.
Это зрелище пугало и завораживало одновременно. Мадж осмотрелся: вдали, в мутной дымке, теснились размытые образы задних рядов. Он встал, чтобы выбежать из зала, вдруг схватился рукой за спинку бордового кресла, но та растворилась в пространстве под его ладонью, словно и не существовала вовсе. В эту же секунду исчез и пол под ногами. Мадж словно терял сознание: он шатался, а все вокруг заворачивалось в невыносимо глубокую спираль. Тело обморочно потеряло телесность, стало мягким, как моток пряжи, хотя все еще пыталось уловить ускользающее равновесие. На момент ему даже сквозь сон показалось, что и в реальной жизни он парит над площадью кровати — настолько это ощущение левитации было всеобъемлющим.
Вихрь, проносящийся через детектива, привел все его мышцы в напряжение. Мадж почувствовал, как удар обжег его спину, и острое лезвие ножа или кинжала с невыносимым скрипом проникло ровно в позвоночник, с треском разломив его пополам и проскользнув ударом тока до копчика. Сердце вздрогнуло, боль была оглушительна, как вспышка. Мадж схватился за грудь, и раскаленная кровь мгновенно хлынула наружу, ошпарив ладонь.
Детектив резко проснулся, набрав ртом воздуха. Ошеломленное сознание вытащило его из предсмертного состояния Сна.
Маджу нередко снятся кошмары из-за стресса, и, хотя в этот раз он был встревожен больше, чем обычно, ему все же удалось быстро отдышаться и успокоиться. Чаще всего после сна спине Маджа свойственно болеть так, будто его распяли на жестких железных прутьях кровати, сейчас же все было иначе: спина совсем не болела, а даже наоборот — все мышцы приятно расправились, как только детектив слегка потянулся.
Из небольшого окошка, обрамленного белыми занавесками, в комнату проникал тусклый голубой свет. Кажется, Мадж поспал всего час, но вопреки этому ощутил непривычную бодрость. Он сел на край кровати, протирая руками глаза до переменчивого узора, и заметил, как у противоположной стены комнаты тихо сопит его друг. Провансаль тревожно сжался под плотно набитым пухом белым одеялом и, нахмурившись, спрятал нос, но его рука свободно свисала, почти касаясь пола.
“substantielle Begriff”
“selbständigen”
Что это может значить? И почему детектив так отчетливо услышал именно эти слова?
Детектив посмотрел по сторонам и заметил какую-то гадость, выползающую из-под протертой хлопковой подушки. Он дернулся от отвращения, но, взглянув поближе, обнаружил — это были какие-то жухлые, безжизненные цветы, оставленные кем-то в кровати. Мадж недовольно сморщил лицо, смахнул их на пол и решил выйти на улицу в одной рубашке, поскольку неприятные ощущения от кошмара все еще не покидали его, да и затхлая комната казалась очень душной. Темнота в доме накрыла глаза, поэтому он, пошатываясь, побрел сквозь слепоту, пока половицы беспокойно трещали под ногами. Детектив медленно открыл скрипучую дверь и выскользнул наружу.
В глуши леса копошилась тьма. На крыльце Мадж напряженно огляделся, вдыхая холодный воздух. Ему снова хотелось чем-нибудь занять себя: выпить крепкого черного чаю или покурить, но такой возможности точно не было – разве что давиться тлеющей сухой травой, которую курит маг (пара сигарет еще оставалась на кухне), а навязчивые мысли так и лезли стаями в голову, пытаясь заполнить все ее пространство. Мадж нервно почесал затылок, словно вычесывая их как вшей.
…никудышный. Быть может, так и есть? Он снова прокрутил слова мага в своей голове. Больше, чем когда-либо, ему хотелось сейчас высказаться. Высказаться, а в ответ услышать заветные слова: «Нет, Мадж, ты на верном пути». Прошло всего два месяца с начала расследования, информации почти никакой не было, а казалось, что пронеслась уже вечность. Со сложными необычными делами так было всегда: Мадж погружался в них и жил ими в нетерпеливом ожидании новых намеков и подробностей, не думая о чем-либо другом. Под осколком бледной луны мысли детектива вдруг притихли, отчего стало не по себе. Мадж прислушался к гармоничной природной симфонии, состоявшей из множества звуков самого разного происхождения.
Ночной лес хрипло дышал. Костлявые ели раскачивались и скрипели; хвойный запах, смешиваясь с ароматом тления и смолы, выжигал ноздри; вдали завывал ветер – и все это вводило в герметический транс. Мадж засунул руки в карманы и прижался спиной к бревенчатой стене рядом с входной дверью. Его пустой взгляд застыл на мраке, окутывающем бледные силуэты деревьев.
Из глубины леса послышался отчаянный вопль. Детектив оцепенел от ужаса.
Кто-то звал на помощь.
Этот звук сначала напомнил рев зверя, но только на тысячу децибел громче, так, что неизбежная оглушительная тревога сжала виски. Маджу хотелось забежать обратно в дом и запереть дверь, но что-то останавливало его. Главный страх, родившийся из просмотров фильмов, воплотился в реальность. Будет ли глупо, если он решится пойти в сторону звуков? Мадж прислушался к пугающей тишине и снова услышал вопль, в этот раз еще более похожий на человеческий. Определить пол или возраст источника звука было невозможно – крик был приглушенный, словно доносился из-под земли. Сердце панически бешено колотилось, но Мадж старался сохранять спокойствие вопреки обезоруживающей тревоге.
Под ногами зашуршал ковер из жестких и колючих игл. Глаза наконец привыкли к темноте, поэтому возникающие серые стволы деревьев в густом сумраке пугали не так сильно, как то, что проскальзывало между ними тенью. Скорее сам Мадж, перепугавшись, рисовал себе картины в голове: очертания казались обманчивыми и деформировались, растворяясь в воздухе. Но где-то среди них точно скрывался невидимый хищник, подавляющий чью-то волю и выгрызающий из глотки громкий крик.
Из чащи доносились и другие беспорядочные природные звуки. Скрип деревьев сливался в протяжное движение гармоники, оно медленно тянулось в правое ухо и, как нить, жгуче проходило через мозг, находя выход в левом. Беззубый плач пугал до мурашек, ноги с каждым неуверенным шагом становились все более вялыми и предательски спотыкались о корни. Если бы Мадж оказался сейчас в опасности, он бы не смог уже убежать, потому что ноги подвели бы его. Детектив осознавал это, но что-то затягивало его в бескрайний лес, все глубже в тени елей. Он безотказно поддавался чужой воле и шел на едкий запах смердячины.
Свет исходил только от луны, застывшей на небе, и дымка покорно отзеркаливала блики, исходившие от нее. Наконец, Мадж медленно остановился и всмотрелся в безграничную тьму леса, наполненную неосязаемыми силуэтами, которые рисовало его сознание. Из непроходимой чащи деревьев снова раздался оглушительный крик – в этот раз он был лишен какой-либо формы. Это была уже просто чистая, незамутненная агония, раздирающая перепонки, звук глубокой, всеобъемлющей боли, словно нечто, заживо погребенное, пыталось вырваться из недр темного леса. И, судя по громкости, это Нечто было совсем рядом.
После этого звуки прекратились, и наступила не менее зловещая тишина.
Детектив обомлел, испугавшись собственного тела, и уже хотел направиться обратно к дому, но его мысли прервала странная едва заметная фигура, медленно выползающая из чащи. Мадж почувствовал, как ему резко поплохело, холод прошелся по лицу и онемели руки. Он уже тысячу раз пожалел о том, что из любопытства полез в темноту ночи. Возникший силуэт сначала был схож с голой человеческой спиной, потом вылился в лошадь, а вскоре совсем вытянулся до неузнаваемости. У этого не было лица или морды, только обтянутые белой кожей кости и еле различимые в темноте конечности. Нечто непознаваемое высотой в несколько метров шелестело в дремучих кустах и, передвигая всеми своими тощими членами, приближалось к детективу.
Мадж приглушенно вскрикнул, а его руки тут же непослушно дернулись вверх. Он не мог поверить, что это не очередной кошмар, а самая настоящая реальность. Эмоции нахлынули на детектива, он панически задержал дыхание и сжался, пока его тело не застыло от испуга. По лицу волнами обдавало леденящим запахом хвои. Силуэт смазался и издал нечеловеческий хрип.
Спустя пару секунд оцепенения Мадж обернулся и хотел побежать, но что-то его напугало еще сильнее. Свет луны тенью упал на лесную тропу, между изгородей из стволов стоял Он.
— В полунощи ходиши, не спится? — на его лице…
лице?
Это было не лицо, а нечто более безумное и некротическое. Натуральный хищный блеск промелькнул в его взгляде, около рта показалось что-то темное, похожее на клыки с обеих сторон, и вторая пара глаз добавляла его образу отвратительности. Педипальпы на щеках безобразно медленно двигались, словно разминаясь перед приемом пищи.
— Я…
Мадж шагнул к магу и в страхе посмотрел в чащу снова.
Но там не было ничего. Только черная, непроходимая стена из деревьев и кустов.
— Вы тоже это видели? – схватившись за грудь, сказал Мадж.
Детектив был растерян. Он все еще не мог поверить в реальность происходящего. Этот фантом не был живым, не был мертвым, он был просто никаким, и тело, которое удалось разглядеть, не являлось телом, а лишь его напоминало.
Окулус голодно облизнулся. Вблизи его искаженное лицо мнилось более пугающим. Снова эти одержимые волчьи глаза, пытающие душу, вздернутые кончики бровей и теперь еще что-то совсем дикое в виде паучьих конечностей. Маг был совсем немного выше детектива, но казалось, будто возвышался над ним, как огромная могучая ель, и от одного Его вида, особенно с этими кровожадными клыками, становилось жутко. Широкие полы шляпы вырезали Его образ из тьмы словно нимб, и керосиновый фонарь в руке плевался бликами на брусничных глазах.
— Веришь в деревенские слухи да былички? Аки маленький, – маг тихо хихикнул, прищурив глаза.
В голосе Окулуса слышался тихий хрип. Детектив не понимал, о каких слухах идет речь, но Мадж не обратил на это внимание, и, наконец, взял себя в руки:
— Я заблудился.
— Как же так? Я дал тебе все подсказки, – с доброй насмешкой пролепетал Окулус, и его педипальпы задергались.
Паника чрезвычайно быстро охватила Маджа. Детектив был готов даже рубаху вывернуть наизнанку, как надобно делать по поверьям. Он сомневался в том, что он видит и слышит, казалось, что даже зрение обманывает его. Прекрасный незнакомец с юношескими чертами лица — смердящая ужасом хтонь, уродливый облик безумия. Даже жуткий кожеходилец казался более реальным, чем привлекательное лицо мага в огибающем нимбе. На Него просто невозможно было смотреть рационально. Лишь что-то ноуменальное отголоском вскрывалось в Его образе, будто сама суть бытия проглядывала сквозь призрачную, тленную кожу, скрывалась за этим лицом, не имевшим изъянов.
В черепную коробку закрадывались странные фигуры, образы из сна повторялись в сознании, а горящие очи, разрывая твердь мрака, заглядывали внутрь, слегка смеясь. Может сам сон еще не закончился?
Мадж устал чувствовать. Ощущать и анализировать.
Что-то манило его к хозяину леса, что-то, что манило его некоторое время назад в лес на крик. Он не мог это объяснить, но и подчиняться этому внутреннему приказу не хотелось. Наконец, вглядевшись детектив обнаружил, что на руке мага была совсем не тень от фонаря.
Это была кровь. Или грязь? Он бы поверил сейчас во все, что угодно. Конечно, Мадж не раз попадал в опасные ситуации, но именно в этот момент страх был настолько первобытен, что эти ощущения могли быть сравнимы лишь с глубоким кошмаром.
Ночную тишину, воплотившуюся вокруг детектива, прервал пленительный голос:
– Образъ мой страшит тя, уды твоя в тобя трепещут на мя смотря, – Окулус непрерывно сквозь улыбку замурлыкал на сложном языке, а Маджу оставалось лишь смиренно слушать, – Такой же глупый аки твой близнец.
Он бросил это слегка безумно и разгневанно, словно под ноги. Перед лицом дрожащего Маджа ослепительно блеснул серп. Последний тихий ветер в лесу затих, и все прислушалось к их разговору. Окулус продолжал дальше чинно и спокойно выливать слова на голову детектива, жестикулируя инструментом:
– Дело в том, что феномен тела есть более богатый, отчетливый, осязаемый феномен…
Мадж удивился тому, как выровнялся голос мага, и, кажется, страх перед его образом сменился на необъяснимый безнадежный трепет:
– Ага…
– Обладание субъектностью и осознание конечности подразумевают экзальтированное состояние тревоги vor dem Nichts. Это основополагающее состояние animal rationale, – Окулус развернулся и направился к дому, тем самым намекнув Маджу последовать за ним, – Соответственно, мы можем утверждать, что тело, сама субъектность есть главный порок существа смертного… аки болѣзнь. А из болячкы же мало-мало гною иссякаючи… Потому и страшатся.
Детективу было сложно разобрать то, что траурным голосом лепетал этот выдумщик, и многие слова оказывались ему незнакомыми. Кроме того, сознание, казалось, было таким же одурманенным, каким было и в сегодняшнем сне. Серп в грязных руках искусно рассекал воздух, и каждый раз, когда Окулус взмахивал им в процессе речи, Мадж на секунду жмурился. Его пугала непредсказуемость этого обезумевшего старика, запертого в теле молодого юноши. Тот преображался с каждой секундой, менял форму, и руки его смазывались с серпом в воздухе, словно их было несколько.
Мадж убрал руки в карманы брюк, пытаясь отогреть окоченевшие пальцы. Наверное, выбежать ночью на улицу в одной рубашке было глупой идеей. А широкая спина мага в лохматой густой шубе дразнила еще больше, аж дрожь волнами прокатывалась по коже.
– …das sein selbst im wesen endlich, – Окулус завершил свою выразительную философскую речь разливающимся смехом, — с небеси спадоша множество звѣздъ, видел?
Этот полушепот ночи бесконечно тянулся и уже мозолил уши. И хотя мягкие ноты Его голоса погружали все глубже в транс, отчего Мадж нечаянно прослушал значительную часть речи, он почувствовал резкий заряд бодрости.
Это был язык, тот самый, на котором говорил Лоренцо во сне. Это был немецкий язык.
Детектив тут же загорелся новым вопросом к загадочному магу, который, наверное, за весь монолог продемонстрировал безусловное знание всех существующих, существовавших и, может быть, даже несуществующих языков. Если уж и спрашивать что-то идиотское, то точно у этого чудака.
– Скажите, что значит… – Мадж сделал паузу, чтобы не ошибиться в произношении и повторить слова так, как он услышал, – substantie-э-э Begriff?
Маджу стало так неловко, почти погано. Кто его за язык тянул? Еще так по-глупому выдавил, аж самому слух порезало.
В ответ Окулус молчал и продолжал идти как ни бывало. Не услышал? Или сделал вид? Детектив подумал рискнуть снова и настойчиво повторить вопрос, но мысли прервал долгожданный бархатный голос мага.
– Ах! Занятно, – Окулус пролепетал, довольно улыбаясь, будто только и ждал этого вопроса, – В переводе с немецкого это означает "субстанциальное понятие" или "сущностное понятие". Термин, который часто используется в философии, особенно в контексте обсуждения онтологии и эпистемологии.
Мадж не понял. Он, конечно, закончил университет с черным дипломом, но философия всегда была для него темным лесом, еще более дремучим, чем тот, в котором они сейчас шли. Весь этот только что озвученный магом бред про суть и конечность существования только шумом накрыл разум детектива, не дав ему ничего, как и разъяснение слов на немецком. И к чему это было? Это одна большая шутка? Может сейчас Мадж наконец проснется?
Мертвенный свет луны пробивался сквозь кроны громадных елей. Мадж подумывал задать более конкретный вопрос, однако судорожный поиск слов не привел ни к чему, а раздражение только возросло.
— Да, я объясню. Вот, например, Гегель писал: “Befriedigung ihrer Bedürfnisse, zufälliger Willkür und subjektiven Beliebens, zerstört ihren Genüssen sich selbst und ihren substantiellen Begriff”...
Окулус еле разборчиво пропел эту фразу, но, частично выдернув на слух ее части, Мадж вздрогнул.
Дежавю. Это были слова из его сна. Как такое возможно?
– …безудержная погоня за удовольствием в конечном итоге разрушает самое себя. Ведь когда каждый занят только собой, забываются общие ценности и связи, которые удерживают общество вместе. В результате, этот "субстанциальный принцип", то есть суть и смысл существования общества, оказывается под угрозой, – медленно говорил Окулус, и томный голос Его вызывал протяжные зевки.
Мадж снова погрузился в мысли, которые вдруг стали настойчиво сбивать его и путать. На сонную голову он пытался осмыслить, что сказал маг, хотя удавалось это с трудом.
– Старик Гегель давно уж сгинул, но знаешь, mein kleines Käferchen, в этом ведь есть что-то пророческое. Стремление к бесконечному удовлетворению потребностей, неуемный эгоизм и жажда власти нєизбѣжно къ гибели целых миров приводят, – Окулус говорил об этом с особым, извращенным удовольствием, и под конец фразы перешел почти на шепот, скрипучий от безумной, слышимой издалека улыбки.
Детектив уже давно отогнал все сомнения — это все не просто так, маг действительно прислушивается к его мыслям, делает паузы соответственно их движению и насильно внушает свои. Теперь Маджа мучило другое: маг может видеть чужие сны или это было его намеренное послание?
– Как ты думаешь, это есть свобода? — рассмеявшись, риторически спросил Окулус.
Мадж вспомнил, как конспирологи долго отговаривали его ехать к магу с таким мелочным вопросом — про смерть одного незнакомого ему человека. Хотя те сами сразу направили его сюда, в этот дремучий лес, как только спор зашел об убийце. Надежда тогда подтолкнула детектива проверить все самому, попробовать узнать хоть что-то. “Пф, неужели теперь можно будет раскрывать дела через гадание на кофейной гуще?” — шутил тогда он, хотя никто в компании не смеялся. Конечно, он шутил — тогда, все казалось еще одним конспирологическим бредом. Скептицизм привел детектива в глушь Саврасии, ибо он ни за что бы не поверил в то, что на земле есть существо, которому открыты все измерения времени, все прошлое, все настоящее и все будущее, подобно божествам. Хотя даже те, по слухам, давно утратили способность всеведения.
Вспомнив все это, Мадж понял, что страх внезапно отступил. Не он один сошел с ума и поверил в экстрасенсорные способности психа, живущего в лесной хибаре. Но теперь, будучи здесь, оставалось лишь смириться с собственным ничтожеством перед некромантом и искать другой путь в витиеватом разговоре. А то вдруг эти мерзкие жвалы вцепятся в лицо.
Маг вливал ему песни в уши, и Мадж их слушал – он совсем забыл зачем он здесь. Теперь, пробудившись от гипноза, он наконец вспомнил свою первоначальную цель. Наверное, это испуг, сковавший его в глубине леса запустил очередной механизм разума. Нужно было как-то сформулировать…
— Если вы знаете все на свете, то вы понимаете с каким вопросом я пришел. Почему вы не можете просто как-то подсказать мне… точнее сказать все, что знаете? — дрожащим голосом проговорил детектив, пытаясь и потешить эго мага, и вернуть разговор в прежнее русло.
Окулус хмыкнул и остановился, повернувшись назад. Улыбка не исчезла с его лица, но в глазах тут же вспыхнули искры холодного пламени. Кажется, он прочитал мысли Маджа.
— Глупец! Наивный ребенок! Только поражаешь своей наглостью, – возмутился маг, и в его голосе послышалось гневное рычание, — у тебя одни вопросы въ главѣ, и никаких ответов.
— Зубы мне только заговариваете…
Упрямый детектив нахмурился, но, тут же сдавшись, перешел на умоляющий полушепот:
— Прошу, просто скажите, ну! Кто убил Лоренцо Габена?
Окулус резко поднял фонарь, обнажив бледную ладонь с длинными, тонкими пальцами, и браслеты на его руке, омытой грязью, загремели и скатились вниз. На нем была все та же серая рубашка, расстегнутая сверху так, что были видны случайные полосы из земли на шее. И все те же педипальпы украшали лицо. Еле заметная тропа впереди внезапно заросла чернильной тьмой. Вокруг лишь шептали и скрипели ветви деревьев. Спокойные глаза мага высказывали безумство, и Мадж вздрогнул, когда они вцепились в его глазные яблоки. Опять не то ляпнул. Чтобы детектив не сказал, перед Окулусом любой звук звучал бы неправильно, как последние слова у смертного одра.
Маг наклонил голову, наслаждаясь замешательством детектива, и на его лице мелькнула тень больше похожая на довольную ухмылку паука, поймавшего в сети свою добычу. Даже черные хелицеры блеснули в уголках рта, подтверждая хтоническую природу.
— Детектив, Вы действительно приехали расследовать убийство в лес к колдуну? – ехидный голос его разрезал тишину, – сами же знаете ответ на свой вопрос, а колдуньи показания в суде не учитываются. Или вам об этом не сказали?
Мадж решил пропустить мимо ушей колкий комментарий:
— Мне посоветовали вас как всезнающего. Я просто хотел задать вопрос. Я хотел узнать, в каком направлении мне двигаться…
— Ты отчаялся. Все вы смертные… – он повысил тон, захохотал, и его смех эхом разнесся между деревьев, – Все зрите, яко прах есте, и во прах возвратитеся. И во гробе узрите тлен и червей кишение, и воспомяните суету мирскую, яко дым исчезает!
Острие серпа с металлическим свистом рассекало воздух прямо перед носом детектива. Жуткое обезумевшее лицо мага исказилось в злорадной улыбке от непрекращающегося хохота, и его клыки показались еще более угрожающими. Затем он сомкнул бледные губы и немного помолчал, словно ожидая реакции, а потом продолжил еще более экспрессивно так, что голос его снова захрипел:
– Ихс, так и Лоренцо сгинул — смерть его убила! Ихс, за неуемный эгоизм и жажду власти! אני מת מהטיפשות שלהם!
«Безумец», – подумал Мадж и вздрогнул то ли от испуга, то ли от ощущения того, как холод пронизывает его тело через рубашку. В ответ маг посмотрел снисходительно и снова направился вглубь леса.
Махровые ели вежливо расступались перед Ним, прокладывая путь, и вскоре вдали показался знакомый фасад деревянного дома, который гармонично вписался в ночной лесной пейзаж. Дорога до избы растягивалась в зловещую бесконечность, пока Маджу не показались ее размытые в лихорадке очертания. Мертвенный ночной воздух сдавливал грудь, и каждая тень в лесу, казалось, дышала и была готова отлипнуть от ствола и двинуться навстречу. Только шорох хвои под осенними ботинками указывал путь дальше.
— А что, аще сказать тебе, что Лоренцо самъ был пленником иллюзии? Чего он жаждал, забывая о хрупкости мира?
Маг чинно взошел на крыльцо дома, и дверь со скрипом отворилась.
— Свободы, — неуверенно ответил Мадж, поспешив за Окулусом, — Лоренцо хотел перемен. Но почему именно он?
Когда Мадж снова оказался внутри деревянного дома, дух его замер. Дом стал просторнее, неестественно приветливее, будто утренний ветер раздвинул бревенчатые стены изнутри. Только воздух все еще был неподвижен и сладковат, пахло медной затхлостью, как в усыпальнице.
Окулус повесил свою мохнатую шубу на коготь напольной вешалки, накинул на нее черную шляпу и повернулся к своему собеседнику. Без пушистого звериного меха он казался стройнее, меньше и изящнее, а ровная красивая осанка скрыла все звериное в нем. И паучьи конечности, как оказалось, исчезли с его лица. Тело мага охватывала мятая серая рубашка, надетая явно наспех, словно саван, по коже скользили бусы, но под всем этим было видно худобу и бледность с голубоватыми жилками, что делало его похожим на кадавра. У него были тонкие руки, тонкие пальцы, которые украшал смазанный слой грязи, даже под изогнутые когти забились черные комочки.
— Скажи, — разливался по коридору его мягкий голос, — къто въ міръ семь сильнее того, кто умеет скрываться за масками?
Детектив механически перебирал варианты в голове, хотя играть в эту словесную игру он совсем не хотел. Все это казалось бредом, наваждением и надувательством, словно маг хотел в очередной раз пошутить и поиздеваться. У него это отлично получалось — Мадж был сбит с толку и не знал, что ответить.
Окулус кончиками пальцев поправил покосившееся полотно «Авиньонской пьеты» в черной, изъеденной коррозией рамке. Взгляд детектива схватывал разные детали окружения, которые были невидимы ранее. Блеклый свет утра проявлял на стенах различные изображения, иногда напоминавшие хаотичную мазню, даже спирали из скрученных кишок. Но стоило задержать взгляд, и из абсурда проступали пугающие очертания: кривые силуэты, лики с пустыми глазницами, застывшие в немом крике. У хозяина явно был извращенный эстетический вкус, какое-то больное, темное влечение к поэзии хаоса и смерти — это и составляло саму плоть дома.
– Или скажи, — маг продолжал заваливать детектива риторическими вопросами, — есть ли смысл в том, чтобы казаться спасителем, если на самом деле хочешь стать повелителем?
Затем Окулус кокетливо повернул голову и вгляделся в старое зеркало, поверхность которого была запятнана прозрачными разводами грязи и копоти. Без капли брезгливости он смахнул кудрявые седые волосы назад, и кресты на острых ушах еле слышно загремели. От игры света его правильное бледное лицо поплыло, истлело, исказилось. Оно казалось иным. Оно напоминало кого-то. Кого-то другого, того, кого невозможно вспомнить.
Детектив снова убедился: это все был точно сон. Самый настоящий. Все произошедшее промелькнуло перед детективом за пару секунд и просочилось обратно в глубину его подсознания.
— Но почему именно так жестоко? Почему сожжение, раны? – Мадж сам стал путаться в своих догадках, – Кто сделал это?
Маг мрачно улыбнулся, и мягкая тень от тусклого света внутри помещения сползла на его лицо. Он указал пальцем вверх, и Маджа дернуло от черноты под бледно-серыми когтями.
– Истина сама по себѣ вѣщь єсть слишком острая и неудобная, — пролепетал он сквозь улыбку — а убийца – никто иной, как тот, кто сам пишет судьбы на углях лжи.
Кухня, наполненная запахом дерева, напоминала логово. В целом, весь дом был таковым — укутанный хрупкими сетями паутины, забитый душистыми букетами, собранный из множества полотен, как картинная галерея. Казалось, что он был излишне обжит, полон вековых артефактов и других предметов древности, объятых вечным некрозом.
Осторожно сложив серпы на столе, укрытом резной скатертью, Окулус развернулся к детективу. Тот почувствовал дежавю. Маг снова зажег черные свечи с помощью спички и налил чай в две кружки. Едва пыльный, голубоватый воздух разъели беспокойные огни.
— Пойми, ты видишь лишь остатки пламени, не видиши огня в сердцевине. Убийство есть послание, устрашение. Кто страшится сильнее всего?
Нащупав привычный Окулусу язык, Мадж решился принять его ломаную логику.
— Тот, кто потерял контроль, — без сомнений ответил Мадж, – значит, убийца боится революции?
Детектив и сам понимал, что здесь точно пахнет политикой. Лоренцо был неудобным для многих, но революция… Разве Искра на такое способна? Лоренцо скорее был занозой, чем реальной опасностью для трона. Хотя может маг прав: страх действительно играет здесь ключевую роль? Неужели кто-то из верхушки боялся этой «занозы»? И хотел напугать в ответ?
В доме запахло воском, что саккомпанировало землистому аромату. За время, проведенное здесь, детектив привык к затхлости дома, хотя иногда казалось, что все здесь давно заплесневело и сгнило, и каждый угол теперь источает странное зловоние. В доме, особенно на кухне, Мадж чувствовал какой-то потусторонний холод, от которого тело само невольно скукожилось, и поднялись плечи.
Неровная вода из крана ударила в раковину. Окулус сполоснул руки, по-хозяйски засучив рукава, вытер их об пятнистое, старое полотенце и сел за стол. Он достал цветастую сигарету, поджег об огонь свечи и глубоко затянулся. Наверное, всего за одно мгновение, развалившись на деревянном стуле, маг снова завладел всей комнатой.
– Правитель без контроля — изгой, тень чужой власти или власти свободы, — выпустил он вместе со струящимся клубком дыма.
После этого Окулус ненадолго прервался и позволил детективу обдумать все сказанное. Затем он, элегантно сжав бледными губами сигарету, заключил:
— Убийца Лоренцо будет назван ошибочно, но беспрекословно и совсем скоро.
Наслаждаясь сигаретой, он говорил так отстраненно и сухо, будто все для него возня, будто этот захолустный домик в уединении — результат одного большого приключения, и теперь жизнь среди смертных для него — лишь суета сует и всяческая суета. А в разговоре с посетителями он просто развлекается, играя в бога. Однако Мадж после вчерашнего верил в то, что Окулус может владеть скрытыми знаниями. И либо он действительно всевидящий, либо у него слишком много связей, но ясно было одно — он точно не притворяется. Ему не нужно знать свою роль, чтобы ее играть. Позади него, вероятно, тысячелетия и бесконечное множество жизней…
Вдруг в голове детектива проскользнуло другое сомнение: может маг от кого-то прячется, что-то скрывает в этой тихой обители?
Мадж осмотрелся в очередной раз, погрузив взгляд в хаос на кухне.
Может он тоже когда-то был частью грязной политической игры, раз знаком с самим императором?
Понадобилась секунда, чтобы детектив снова почувствовал себя обезоруженным. Эти вопросы, этот дом, этот маг, этот запах трав и воска — все давило на него, вызывая иррациональный приступ сильной тревоги. Оттого он засомневался даже в самом себе:
– Очевидно… полиция быстро повесит вину на кого-то другого. Они что-то скрывают?
— Система же — зверь с тысячью пастями. Им выгодно закрыть дело, чтобы усыпить народ. Знаешь ли ты, что значит молчание для мира, cher détective?
— Это смерть справедливости, — кивнув ответил Мадж, — пустота, в которую падают правды.
Случайные жесты детектива выдавали внутреннее нетерпение. Маг перестал его пугать, теперь он чувствовал странный трепет перед ним. Речь, складная, всегда уместная, проникала в разум, словно находя отклик. Маг вел Маджа в его же голове, и мысли выстраивались сами, последовательно следуя за каждым вопросом.
Довольная улыбка расплылась по лицу Окулуса, застыв в острых уголках губ. Теперь они в одном логосе, благодаря панике и капле безумия, растворившейся в сонном сознании Маджа.
— Точно, — он сделал паузу, чтобы затянуться и насладиться результатом своей кропотливой работы, а затем продолжил, — и теперь, когда слепки лжи рассеются, ты увидишь, кто прячется в тени. Скажи, готов ли ты взять на себя бремя этой истины?
Детектив не знал, что ответить, и забегал глазами. А Окулус настаивал:
— Слышишь ли ты песню ветра, что шепчет о грядущем перевороте?
Мадж стоял в темноте, ощущая, как пазлы судьбы складываются в картину. Все эти слова мага откликались в нем, будто мозг был под воздействием гипноза. По его коже пробегала мелкая дрожь, а дыхание перехватило, поэтому он медленно, почти обмякнув, опустился на стул напротив. Будто именно сейчас, именно в этот миг, решается все.
Голова слегка кружилась, наполненная гулом. Мадж был растерян. Все, что произошло с ним, сильно его напугало, даже руки стали дрожать сильнее, чем прежде. Жар лихорадочно охватывал грудь, детектив поерзал и нервно убрал с лица непослушную прядь, словно пытаясь чем-то себя занять. Розовые волосы на его голове спутались с каштановыми после сна и где-то торчали в разные стороны. Беспокойный хвост Маджа вдруг опустился и застыл. Детектив взялся пальцами за край рубашки, взглянув в окно.
Там разгорался розовый рассвет. Его тень, преодолев оконную раму, легла полосой на лицо Маджа, сидевшего за столом. А хищное лицо мага оставалось в тени. Легкие складки разошлись над аккуратной горбинкой его носа. Окулус глубоко рассмеялся с сомкнутым ртом, затем клыкасто улыбнулся, но смех его был уже иной, не такой раскатистый как прежде,
Мадж должен вникнуть до конца. Он должен перебросить кости в этой игре, возможно, так он сможет понять, кому и как Лоренцо перешел дорогу. Ему предстояло еще много работы, много опасностей и лиц. Главное, чтобы мир не замолчал.
— Лелю, полелю, — игриво запел себе под нос Окулус, качая головой и подливая в кружки ароматный чай, — ой, люлей… Нѣтъ другаго имени подъ небомъ, даннаго блудѧщимъ, которымъ бы надлежало имъ спастися.
—
Небо опалил еще слабый розовый рассвет. Васильковой пеной перистых облаков покрылись вершины стройных деревьев, и только старая ель согнулась от тяжести лап. За изгородью стволов показался туманный берег, от которого тянуло влажностью и бодрящим холодом. Здесь река казалась узкой и неглубокой, словно кто-то сжал ее ладонью. Меняя толщину, серп лохматой реки огибал, почти сковывал, лес и небольшой населенный пункт, расположившийся в этом живописном месте. Ева босыми ногами прижимала сухую траву и шла уверенно, потому что знала всю эту местность как свои пять пальцев и, кажется, могла бы прийти к реке с закрытыми глазами. Но сейчас ее потухшие серые глаза были открыты и удивленно пялились на ангела: — У тебя такой нос маленький! – вскрикнула она. — Что?.. Спасибо. Провансаль растерялся и нервно убрал непослушную сиреневую прядь за острое ухо. И хотя от каждого слова, произнесенного этой девочкой, ангелу было очень неловко, его все же забавляла детскость и наивность. Болтовня помогала совсем забыться и не думать о расследовании убийства. А Ева долго болтала о том, как ей страшно жить в лесу и как она боится умереть снова. И Провансаль искренне пытался слушать ее, но мысли в голове все еще притупляли слух. Он долго засматривался по сторонам пустым взглядом и иногда переспрашивал девушку, отчего она обижалась и говорила еще больше и подробнее. Ева рассказывала о том, как пахнет могильная земля и как тяжело ее копать. Что у забора вокруг избы Окулуса растут неземной красоты маки, усыпляющие одним своим запахом. Говорила о зеркалах в доме, которые иногда не показывают отражение. И она иногда смотрит в них и видит мельком улыбку какой-то женщины, тянется прикоснуться, а поверхность холодная и пустая, будто выцветшая. Еще Ева жаловалась на сны — вернее, на их отсутствие. Говорила, что в потустороннем мире не спят, просто на время гаснут, и в этом небытии нет ни образов, ни света, только вязкое ничто, еще более удручающее, чем окружающее пространство. А здесь она просто на миг закрывает и открывает глаза в своей комнатке, а утром иногда слышит, как внизу колдун что-то толчет в ступе, мерно, без перерыва, отсчитывает секунды ее бесконечного сегодня. Она упоминала о ее страхе, который сильнее смерти: страх стать ничем. Ведь она уже умерла, но не исчезла насовсем. А что, если колдун обманет и выгонит ее, или живая вода иссякнет, или страшный лес поглотит дом? Станет ли она тогда просто пустым местом? Провансаль кивал, вставлял "понимаю" и "ага", его острые уши временами вздрагивали от особо жутких подробностей, порожденных больным сознанием дикарки, хотя ум ангела был совсем не здесь, не в этом разговоре. Он никогда не видел детей-маугли, но был уверен, что с Евой что-то не так. Ей будто приходилось играть роль ребенка — настолько речь ее казалась неестественной и притупленной. От каждого неосознанно резкого звука или дикого движения Провансаль вздрагивал, ожидая воя или нападения. — А давай купаться! – прозвучал вызывающий голос Евы. Синий холод высокой травы у берега вытеснили рыжие лучи сонного солнца, едва раскрывшего свои глазницы. Его блики, переливаясь и размываясь в тусклой дымке, забегали по поверхности воды. — Нет, спасибо… – голос Провансаля звучал ровно, он даже слегка отстранился, сцепив руки спереди в замке, – Но, если ты хочешь, я могу подождать тебя. Провансаль надеялся, что простое и осторожное «нет» отзовется в ее сознании, однако девушка лишь захлопала ресницами и сделала танцующий шаг вперед: — Там рыбы! Видишь, блестит? Провансаль неохотно доверился и медленно шагнул на край берега, пытаясь всмотреться в мерцающую поверхность реки. Мягкий мох, уходящий в дно реки, зачавкал под ногами. На воде метались блики, сливаясь воедино, а рыбы все еще казались совершенно невидимыми. Вдруг внезапно что-то сильным напором толкнуло ангела со спины. Он потерял равновесие и тут же почувствовал, как порыв воздуха просверлил его по бокам, а затем последовали резкий удар и хлест холода. Все внутри сжалось от страха, но сработавший вовремя инстинкт самосохранения выталкивал тело наружу из мутной толщи воды, вопреки судороге сковавшей мышцы. Наконец, ангел с хрипом вдохнул свежий воздух, но ледяные руки вновь затолкали его обратно, едва он успел открыть глаза. Сердце бешено колотилось в горле, ангел задыхался, а тревога ошпарила его голову звоном, застывшим в ушах. Он с силой вырвался из рук, растолкал их и снова набрал воздуха, отчаянным вдохом заглушая девичий возглас. — …водицу сию отопиет так от меня яко мертвяк от гробу не на шаг не отоидет! Таково и… – громко кричала она и взвизгнула, когда тонкие, бледные руки вдруг нырнули вместе с ней под воду. Ангел пришел в отчаянное бешенство. Горечь захлестнувшей агрессии выжгла напалмом все мысли в сознании. Он рычал, сжавшись от злости, как напуганный зверь, и уворачивался от мелких брызгов воды, которые летели в лицо от тонущей мертвячки. Нависнув сверху, он, не отрываясь, смотрел на беспокойную поверхность воды, потому что нельзя было потерять контроль — это стоило бы жизни. Разум пылал от нарастающей ярости, бледные руки мертвой девушки корчились в воде, с каждой секундой борясь все меньше, а ее тусклые, пустые глаза постепенно скрывались в такой же мутной воде. Зубы заскрипели, мороз пробирал до костей, только затуманенный бешенством разум продолжал пылать нарастающим испугом. Внезапно его сменило тревожное чувство совсем другой природы — страх самого себя, страх той границы, которую Провансаль всегда боялся перейти, борясь за свою жизнь. Он резко ослабил хватку, и руки мертвячки потянули его вниз. Всплеск воды в очередной раз ошпарил лицо, ангел тут же отдернул бледные девичьи руки и, еле удерживая равновесие, попятился к мелкому дну. Трясина неугомонными ленточными червями сползала с одежды. Спустя некоторое время, придя в себя, но все еще задыхаясь, Провансаль сел на берегу и прижал к себе ноги. Грудь все еще болезненно вздымалась, каждый ледяной вдох обжигал горло, а тело неконтролируемо дрожало и тряслось от холода. Он боялся даже обернуться, предчувствуя опасность со всех сторон. Белая полупрозрачная рубашка прилипла к коже вместе с мерзкой травой. Вода оставалась неподвижной, а девушка, словно и не была затоплена, поднялась из черноты потревоженного ила, волосы ее вновь струились мокрыми завитками, а едва живые глаза тихо смотрели на ангела, ожидая ответа на свое угрюмое молчание. Застигнутый врасплох, Провансаль поднял руки к лицу, пытаясь справиться с волной противоречивых чувств. Его охватила тревога, захотелось даже беспомощно плакать, отчего челюсти невольно сжались, но он не поддался обманчивому чувству страха. Он не боялся. Точнее пытался убедить себя в этом, но быстро сдался — закрыл уши ладонями и зажмурил глаза, будто пытаясь найти безопасное, сухое место в самом себе. – Ой! – Ева вскрикнула и засмеялась, – а я думала, что ты водоплавающая птица! – Зачем ты это делаешь? Я… – Провансаль дрожащим голосом бормотал себе под нос, все еще пытаясь справиться с обидой внутри, – Я не люблю плавать… Он медленно опустил руки, приподняв побледневшее от страха лицо. Его уши были опущены, но взгляд исподлобья, видневшийся из-за влажных волос, показался Еве пустым и совсем бесстрашным. Она в неловком молчании посмотрела на него, как на дурака, и вопрошающе захлопала большими глазами. – Может все же посмотрим на рыб с берега? — сказал он, бессильно ударив по своей ноге кулаком несколько раз подряд. Сказав это в пустоту, Провансаль осторожно поднялся, и сухая пшеничная трава недовольно заскрипела под ногами. В маслянистой водной глади перевернулись лохматые конусы елей. После ночи тьма меж ними не рассеивалась, а, напротив, сгущалась еще больше, образуя плотные комки. В носоглотке застыл жгучий запах аммиака, возникший из ниоткуда. Провансаль почесал нос и осмотрел мертвячку. Обе руки Евы были в черной жидкой грязи по самый локоть. Полупрозрачные разводы на ее мокром платье не бросались так сильно в глаза, как эти грязные руки. Они висели неподвижно, словно не принадлежали ей, и тянули бледное туловище вниз, к сырой земле. Ангел отвлекся и с приоткрытым на полувдохе ртом взглянул на другой берег реки. Дымку пронзал частокол серых кривых крестов во мху и оплывших надгробий, одиноких в рассветном мареве. Это был древний поросший погост. Только что-то в нем было не так, кресты казались странными, будто перевернутыми. Провансаль вздрогнул и тряхнул головой, отгоняя навязчивые видения. Нет, это просто холод, просто испуг. Зажав в кулаках последние остатки самообладания, Провансаль, не оглядываясь, зашагал прочь, к темной стене леса. Ева двинулась за ним без колебаний, сохраняя дистанцию из недосказанности. Даже оказавшись у дома оцепенение не отпускало Провансаля и сковывало мышцы. Мадж встретил его у поленницы: в полном одиночестве ангел сидел на лавке, и на лице его играла привычная, но слегка померкшая улыбка. – Ну и что это было? Всевидящий маг, ха! Больше похоже на бред сумасшедшего, обдолбанного поганками, — саркастично говорил детектив, натягивая на себя плащ. – Что ты так сразу? Тут такой лес, природа... Может, у него просто свой особенный взгляд на вещи. Мадж хмыкнул, собираясь парировать, но его взгляд зацепился за одежду ангела. — А ты чего… — растерянно начал он, и в его голосе прозвучало беспокойство, — мокрый? Провансаль посмотрел на свою прилипшую к груди ткань, на темные пятна на брюках, будто впервые замечая это. — В реку упал, — односложно выдавил ангел, отводя глаза. Это была не ложь, но и не вся правда. Мадж не решился спросить снова и обеспокоенно повел друга в дом. Внутри пахло сушеными травами. Густая рисовая каша, которую с заботой приготовил Окулус, стояла перед Провансалем, источая пар, но останавливалась безвкусным комком в горле с каждой ложкой. Он давился ею, с трудом глотал вязкую массу, будто даже не из-за голода, а просто из вежливости, хотя никто и не заставлял его. В это время Мадж с большим удовольствием уплетал свою порцию горячей каши, прихлебывая из белой кружки травяной чай. Чай был все еще терпким и странным на вкус, однако на этот раз детектив лишь буркнул. Мадж признал, что Окулус хорошо готовит, и даже попросил пару советов в попытке разбавить атмосферу, на что маг охотно рассказал множество тонкостей своей готовки. Провансаль не слушал, только машинально подносил ложку ко рту, доедая остывшую кашу, и смотрел сквозь резную скатерть. Одежда ангела все еще была влажной, холодной и липкой, отчего он сильно дрожал и неслышно стучал зубами. Порывшись в дипломате, детектив предложил ему свой мятый серый свитер. — На, надень, — коротко бросил он и настойчиво протянул вещь. Почти не глядя, Провансаль натянул свитер поверх мокрой рубашки. Это принесло крошечное облегчение, но дрожь не утихла совсем, просто стала более глухой. Попрощавшись с колдуном на крыльце, детектив и его напарник направились к деревушке. Лес, казалось, затаил дыхание, молча провожая их. В машине долгое время стояла тишина. Ее нарушал только монотонный гул двигателя. Скользящие по боковым стеклам картины лесов и полей уходили вдаль, за спину. — Ужас! — резко пробурчал Мадж так, что Провансаль вздрогнул от неожиданности. — М? — Да всё! — ответил детектив, словно ожидая другого вопроса, — Весь этот день. Точнее, два дня… Два дня, потраченных впустую! Он повторил для большей убедительности и бросил оценивающий взгляд в сторону Провансаля. — Этот придурок вообще не умеет говорить прямо, — продолжал Мадж так же раздраженно, — абсолютно непродуктивно. Вывернув все содержимое потертой кожаной сумки наружу, детектив наконец достал свой черный блокнот и с хрустом раскрыл его. Затем он щелкнул там же найденной ручкой и принялся что-то быстро записывать угловатым почерком поверх линовки. Ручка скользила по левой стороне разворота и выдавливала кривые буквы, то и дело подпрыгивая. — Он мне сказал, что будущее как река! Что это вообще значит? Мадж вывел на правой странице заголовок и дату встречи и подвел кончик ручки к губам, пытаясь воедино собрать нарратив то ли своего сна, то ли посещения мага. Казалось, будто и то, и другое можно было назвать сном. Но всю информацию нужно было проанализировать, пробравшись через дебри метафор на языке мага. — Может, он имел в виду, что нужно искать гармонию в расследовании? Может, какая-то подсказка скрыта в этом? — спокойным голосом Провансаль перебил спутанные мысли детектива. В ответ тот фыркнул и заговорил с сарказмом: — Нет, может я лучше продолжу копать факты, а не слушать бредни лесного философа под поганками? — Ну, может быть, стоит подумать над его словами. Вдруг что-то упустили? — ангел звучал так, будто просто хотел поддержать диалог, не вслушиваясь в реплики Маджа. — Я знаю. Подумаю, но скорее всего, это оказалось пустой тратой времени. Снова наступила тишина. Пока что все казалось Маджу запутанным, и он безуспешно пытался разобраться в том, что наговорил и насоветовал ему лесной маг. Каждый раз записывая пункты детектив приходил к выводу, что он просто искажает слова, пытается найти подтверждение своим догадкам, натягивая образы на уже предложенную теорию. — Кстати, этот… — будто испугавшись назвать мага по имени сказал Мадж, — знает, кто я такой. Сказал, что я… “просто рогатый”. Пф, откуда ему известно, что моя мать была осколком? Было видно, как после этих слов Провансаль заинтересовался. Мадж рассказывал свой секрет единицам, только тем, кому он действительно доверял. — Может, это часть его “видения”? — невнятно выдал ангел, — это странно. — Вообще мне не нравится, что он так много знает, но так мало говорит конкретно. Как будто издевается. — Может, он просто боится прямо говорить? Или не хочет, ну, вмешиваться? — предположил ангел, — В любом случае, он нам, наверное, помог, хоть и странным способом… — Может-может, — передразнил Мадж, — он скорее запутал еще больше. Ладно, неважно. Главное, что у меня появилось еще одно направление для расследования. Детектив выпрямил спину, снисходительно взглянул на общую картину своих записей и нахмурился. — Какое? — не отрывая взгляд от дороги, спросил Провансаль. — Вот смотри. Он машинально протянул записи напарнику, и тот бросил беглый взгляд, который проскользил по бумаге, не разобрав ни слова. — Я очень сомневаюсь в его словах, но и отказаться от его размытых наводок никак не могу. Окулус намекнул, что свобода, о которой говорят в Искре не так прозрачна, как кажется. Видимо, сам Лоренцо создал это движение в первую очередь в порыве собственных амбиций и мечт, и многие были не согласны. Потом он был наказан за это. Но кем? Пустым концом ручки Мадж выводил невидимые ходы по своим кривым записям. — Угли лжи… Он сказал, что убийца — тот, кто пишет углями лжи, — Мадж протянул цитату, а затем резко затараторил, добавляя от себя, — Я думал, что он точно говорит про Блэка, он же переиначивает что угодно в свою пользу, ты знаешь. Но затем, все перестало сходиться. Детектив резко провел вмятину в бумаге до неровного столбца снизу. — Потому что маг выдал главное: “Убийство — это послание”. Мы рассуждаем только по следам, которые остались, как и те, кому это послание может быть адресовано. И, судя по всему, один из адресатов обратился теперь ко мне с целью расследования политического дела. В голове всплыли многочисленные сообщения от жены Лоренцо с сомнительными доказательствами ее теории. Тогда Мадж не придал этому значения — очевидно, что оппозиционеры обвинят во всем власть. На фоне слов мага это перестало казаться безосновательным. — После того, как Искра заполучила поддержку, и стало очевидно ее финансирование из-за рубежа, убийца испугался влиятельности Лоренцо. Или же предшествующая деятельность Искры могла представлять угрозу для чьей-то власти. А ведь смерть Габена далеко не единственная потеря в рядах оппозиции за последнее время, — Мадж обвел незаметным кружком одну из заметок, — И тогда я подумал, что кто-то из правительства хотел напугать Искру в ответ. Озвучив это, детектив понял, насколько с самого начала расследования была очевидна эта теория. Притихнув на минуту, он почесал затылок ручкой и положил блокнот к себе на колени. — И самое странное, во что мне почему-то хочется верить… — его голос стал менее уверенным, и он нервно оттянул галстук, — Окулус сказал, что убийца будет назван скоро. Полиция замнет дело. В голове ангела все это время проносились события, произошедшие на реке. Отголоски того испуга отдавались в нем холодной мелкой дрожью. Даже сердце не могло угомониться, отбивая бешеный ритм. Виски сдавило, Провансаль пустым взглядом оглядел Маджа и еще больше зарылся в свои мысли, смотря сквозь дорогу. Ему представлялись уже другие сцены: свирепый огонь, жуткая копоть, пепел на руках и запах обгорелой кожи. Будто все воспоминания выстраивались друг за другом в непрерывную цепочку, и каждое ее звено переносило обратно в гнетущее прошлое. Черви копошились в сердце, как в гнилом яблоке, отчего Провансаль едва мог сконцентрироваться на словах Маджа и отвечал односложно: — Полиция… Я говорил тебе, что его убрали. Мне тоже так кажется. — Ну, конечно, — обиженно выдал детектив, покачивая головой. Даже его уши слегка опустились, — Конечно, ты ему поверишь. Безоговорочно. Он злобно щелкнул ручкой. Казалось, Провансаль всегда соглашался со всеми, но никогда не с Маджем. И каждый раз, когда в такой ситуации детектив чувствовал себя идиотом, он вспыхивал и был готов пойти на все, чтобы подтвердить свою точку зрения, даже если для этого пришлось бы развернуть машину, мчаться обратно в страшный лес и уговаривать мага рассказать все подробно и последовательно. — У этой версии еще нет ни одного доказательства, — захлопнув блокнот, сказал Мадж, — посмотрим. Осенний, обваленный пылью воздух струился сквозь прорези окон, заталкивая в салон запах прелой листвы. За окном мелькали уже знакомые виды, которые затем сменились на скупые огни городских окраин. Виднеющийся Альтланн, окутанный пеленой осеннего смога, казался неожиданно огромным и равнодушным.—
Тростерише. Такое название носил самый крупный парк в Альтланне. Он расположился между сетью каналов города и был открыт совсем недавно после долгой программы благоустройства. Вложились, расчистили, сделали асфальтовые дорожки, починили некоторые старые чугунные фонари с матовыми шарами-плафонами, которые в дождь светят тускло и парят над землей как приведения во тьме ночи. Есть лавочки с затейливыми вензелями, и беседки-ротонды. Но в парк торопливых жителей притягивали не они, а известная городская легенда. Легенда стара, почти как сам город. Говорят, лет пятьдесят назад один большой любитель антиквариата, приобрел у странного торговца с канала вблизи парка статую мальчика с пустыми глазницами. После этого коллекционер стал терять вещи: любимую дизайнерскую шляпу, обручальное кольцо, дорогие винтажные часы… А потом вернулся в Тростерише, чтобы найти того торговца и вернуть статую, и потерялся сам. Спустя долгое время нашли его в одной из полуразрушенных беседок, мокрого, седого и обезумевшего. Но в нем было нечто более ужасное, чем слюни изо рта — как только слипшиеся волосы раскрыли лицо безумца, оказалось, что глаза его были выколоты, а замест них красовались два мясных колодца в запекшейся крови. И теперь, если в Тростерише слышится тихий плач, говорят, что это Потерявший бродит меж дорожек и ищет в земле свои глазные яблоки. Несмотря на деловой нрав альтланнцев, иногда среди них находятся фантазеры. Кто-то даже находил на просторах интернета видео с запечатленным в Тростерише призраком. А кто-то, рассказывая историю в очередной раз, говорил, что веки мертвеца разрослись, как у рыжего Иуды, а кто-то добавлял, что и рта у статуи не было, и рук, и иногда даже и ног. Да и самой статуи никогда и не было, все это — дело рук местного маньяка. Легенда имела множество интерпретаций, но ясно было одно — ночью в Тростерише никто не гулял. Мадж не верил в эти глупые городские легенды, как и в деревенские слухи с быличками. А то, что он видел в лесу сегодня, теперь казалось бредовым видением, показавшимся от испуга. Среди поредевших деревьев бегали огоньки фонарей, а деревянные доски скамей отражали их тусклый свет, оставляя тротуару лишь кривые тени. На асфальте лежал влажный след прошедшего дождя. Небольшая слабо освещенная дорожка уползала вглубь парка, расталкивая стволы шатающихся сухих деревьев. Там, на одной из одиноких скамеек расположились детектив и его помощник, которые, наспех оставив вещи в квартире, выбрались прогуляться по городу. Мадж бурчал себе что-то под нос и, завернув горлышко бутылки в бежевый плащ, усердно пытался ее открыть. Он вертелся на месте, сжимал губы и бесился все сильнее с каждой секундой. — Я, конечно, не такой хороший детектив, как ты… — заговорил Провансаль, но вдруг замолк, когда увидел попытки Маджа открыть пиво. Голос ангела звучал едва слышно. Зажав губы, Мадж попробовал еще несколько раз и, наконец, крышка поддалась, после чего детектив мгновенно выкрутил ее и спрятал в карман. Он понюхал горлышко и поморщился — снова не то. Мадж так редко пил алкоголь, что просто не мог в нем разбираться. Поэтому брал все время что-то новое и каждый раз так морщился, словно ему налили прокисшее молоко. Но когда детектив отпил, он был приятно удивлен, ведь на вкус пиво оказалось не таким плохим, как на запах. Сладкий солод смочил горло, и, приподняв брови, Мадж начал крутиться в обе стороны в поиске пакета с сэндвичем. — Да для меня все очевидно: убийца, обстоятельства, наверное, мотив… Я столько времени собираю это все и никак не могу доказать его виновность. Мадж говорил как-то отвлеченно, без интереса к разговору, а слова его выходили сухими. Он взял в руки сэндвич в мятой обертке, на которой уже расползлись небольшие влажные пятна. Бумага противно зашуршала, и детектив раскрыл тост наполовину. — Но может он и не виноват вовсе? — выдал Провансаль словно нехотя. Детектив вопросительно посмотрел на него. Взгляд задержался на тротуарной плитке, и, подумав, Мадж продолжил менее раздраженно: — Нет, ну, я допускаю, что это может быть и так, тем более слова этого соответствуют, — пиво смочило детективу горло, а бутылка забулькала, — но сам подумай, зачем правительству так нелепо убивать одну из ярких личностей в оппозиции. Маджу хотелось оправдать свои безумные догадки, но со стороны это казалось баловством, да и доказывать ему на самом деле было некому. Хотя внутри себя детектив всегда боролся со всем миром, отвоевывая истину, и каждое сомнение становилось для него ранением. Провансаль же все равно этого никогда не поймет. Для него Мадж просто строит из себя героя, что, конечно, не умаляет его заслуги в глазах ангела, но создает впечатление не всегда серьезное. Детектив жадно надкусил сэндвич и тут же запил его. Сыр и ветчина были уже холодными, но Мадж не обращал на это внимания, ведь после долгой дороги голод был сильнее отвращения. — То есть ты хочешь сказать, что он просто выследил его, подкараулил и убил? А с какой целью? — Провансаль часто поднимал этот вопрос, каждый раз недоумевая какой логикой руководствуется детектив. — Откуда я жнаю, зашем ему эта пешка? — пережевывая сэндвич, ответил Мадж, — Жначит, это какая-то шасть его флана. Ангел отвернулся и драматично закатил глаза. Когда детектив прожевал, он продолжил: — Видимо, чтобы Искра замельтешилась после убийства. Она это и сделала. — Мадж, он же просто человек, и даже если у Блэка есть план, то эта смерть в нем не значила бы ничего… — попытался возразить Провансаль. — Ты идиот. Смерть для него не может ничего не значить, я знаю. Провансаль замолчал и взглянул в глубину парка. Непослушный ветер со стороны набережной путался в его сиреневых волосах, отчего те беспорядочно разбегались по плечам. Укутавшись сильнее в черное пальто, он положил руки на картонный стаканчик с горячим кофе в попытке согреться. Холод щекотал ноздри, и Мадж громко чихнул в кожаную перчатку. Над влажными горстями пожухлых желтых листьев каштана тут же вспорхнула стая голубей и рассыпалась по небу. — Будь здоров, — сказал Провансаль со смешком, но Мадж проигнорировал его и продолжил говорить о своем. — Когда мы спали у этого мага ко мне как намеренно пришел странный сон, — начал Мадж, будто неуверенно делясь чем-то сокровенным, — и там были какие-то слова, но потом я резко проснулся посреди ночи. — Ты снова не выспался? У Маджа и правда были значительные проблемы со сном: его то и дело преследовал вечный недосып, который оборачивался раздражением, усталостью и иногда даже навязчивыми галлюцинациями. Провансаль множество раз предлагал детективу попить таблетки или выделить себе отпуск, чтобы хотя бы неделю позволить себе нормально поспать, но тот лишь отмахивался, даже не желая слушать. Мадж будто намеренно делал все, чтобы сохранить свой вид болезненным, и такие замечания скорее задевали его. — Не выспался?! — вдруг вспыхнул Мадж, — да какая нахрен разница?! Мадж отпил пиво и нахмурился. Фонарный свет полосами ложился на гладкую бутылку. В ответ ангел неловко сжал губы и притих, словно ему захлопнули рот. Сейчас должно было последовать очередное оправдание в духе: «Ты с ума сошел?! У нас сложное дело, некогда высыпаться!”. И напарник никогда не понимал в этом детектива, потому что сам Провансаль и так рассеян, а без сна он, кажется, действительно сойдет с ума. — Послушай! Там точно было что-то про самостоятельность… или самость. Не знаю, это был древний язык, — Мадж сбился, задумавшись, — ну, не мог же он сам воспламениться! Это просто физически невозможно! А если мог? В голове детектива снова замелькали случайные мысли. Ему уже не терпелось найти еще одно подтверждение его догадкам об убийстве, хотя на месте преступления были найдены как минимум следы горючей жидкости. Стал бы самоубийца обрекать себя на длительные мучения перед смертью? Это кажется маловероятным, но что, если стал бы? Что если это искра, зажженная Лоуренсом, сожгла его? Детективу казалось, что этот сон и есть ключ к разгадке слов Окулуса, просто нужно получше подумать. Но времени было мало, даже маг на это указал. Разве он будет врать, раз все видит? А может врет намеренно, потому что все видит? Мысли перебило возмущение Провансаля: — Как обычный сон может быть связан с делом, Мадж… — Скептик какой, — в ответ фыркнул детектив недовольный тем, что его мыслительный процесс так несуразно сбили, — подожди, у меня идея пришла. Вдали раздался крик чайки, похожий на плач. Ветер с набережной прокатился меж густых крон каштанов, и Провансаль заметно вздрогнул, вжав плечи. Мадж снова хлебнул пиво, ощущая как горьковатая пена оседает на языке. «А может, я и вправду не прав? — пронеслось в голове, — Если убийство Лоренцо — дело рук спецслужб, то все встает на свои места. Идеальная операция. Ноль улик. Сплошная дымовая завеса». — Я просто стараюсь думать, как детектив — холодно ответил Провансаль, слегка раскачивая ногами вперед назад. Этот нервный, почти детский жест наперекор серьезному тону ангела выдавал его скрытое беспокойство. Детектив же внутренне был убежден, что сон — это сложный спектакль, устроенный Окулусом. Сам он представал кукловодом, невидимыми нитями дергающим всех, кто посещал его обитель, а его речи были игрой талантливого, самовлюбленного актера. — Да ты видел его… — Мадж резко замолчал, почувствовав, как слова превращаются в беспорядочный бред. В висках пульсировала усталость. Наверное, он и вправду не выспался и в голове теперь бардак. Провансаль же, казалось, и не слушал. Он лишь смотрел на небо, потягивая кофе из стаканчика. И когда губы коснулись края, уголок его рта дрогнул в странной гримасе — не то нервной усмешке, не то невольном подергивании. — Да-а, — сказал он на выдохе, и его голос стал мечтательным, — Я бы хотел так. Жить где-нибудь в глуши, вдали от города... — Чтобы сойти с ума и путать приезжих детективов? — Нет, это можно делать и не в глуши, — улыбнулся шире Провансаль, — я про то, что он живет в тишине, на природе… Ангел вдруг отпил кофе, не закончив фразу, а потом продолжил: — … там, где нет никого. — Пф, я тебе так быштро надоел, — доедая свой сэндвич, едко проговорил Мадж, — вошфращайся на небо, ангелок. — Меня там не ждут, — печально ответил Провансаль, хотя улыбка не спадала с его лица. — Ах да, тебя же послали мне помогать. Только что-то ты никак не помогаешь пустой болтовней. — Я рассуждаю вместе с тобой. — Ты не рассуждаешь. «Тишина, природа». Там жуки гудят, как бензопилы, и по ночам ревут голодные волки, совы ухают, а каждое утро дятел начинает долбить твою крышу ровно в пять утра, — раздраженно говорил Мадж, — Это не тишина, а просто другой вид шума, к которому непривычен городской. И ты бы возненавидел его через неделю. Провансаль мягко покачал головой, глядя в сторону, где горели огни Тростерише. — Меня не пугает шум. Я говорю о другом — о гармонии, о пространстве. В лесу можно забыть о том, где ты и что ты, просто стать частью пейзажа, — допивая свой кофе, грезил ангел. — Пока в соседнем лесу не начнут находить расчлененку или обгоревшие трупы, и нам снова не придется вот это вот все, – съязвил детектив. Маленькое красное пятнышко размером с соринку вдруг возникло на рукаве бежевого плаща. Мадж хотел уже было дернуть рукой, как тут же пригляделся и понял, что на него села божья коровка. Он поднес руку ближе к лицу, чтобы разглядеть жука, и из оберточной бумаги высыпалась пара крошек, но детектив не обратил внимания. Пять точек. — Ну, и что ты предлагаешь? Я уже второй месяц голову ломаю, — проскулил Мадж, отвлекшись от жучка. Тот взлетел. В голосе детектива послышалась нотка отчаяния. Он смял бумажную обертку в кулаке и метким движением не вставая отправил в урну. — Бросить это дело и заняться чем-то полезным, — без лишних эмоций ответил в сторону Провансаль. Его улыбка стала тоньше, острее, почти демонической в своей ироничной грусти. Слова обожгли, вызвав дрожь. Мадж вздохнул, устало опуская плечи. Повернувшись, ангел увидел опустошенное лицо друга. Это было хуже любой вспышки гнева. Тревожная мысль вдруг проскочила в сознании ангела — он понял, как неправильно звучали его слова, и Мадж расстроился еще больше. Даже спустя долгое время дружбы Провансаль так и не научился думать, как детектив. Он иногда даже завидовал Маджу — его яростной, жгучей привязанности к этому миру, полном несправедливостей. У Провансаля такой привязанности не было. Была только долгая, тягучая тоска по чему-то, чего он и сам не мог назвать. К горлу подступил тяжелый ком, и губы ангела вздрогнули: — Послушай! Я-я имел в виду, мы можем пока порыться в каких-то бытовых делах, а не в опасных и политических, — Провансаль затараторил, не выдержав паузы, — может кто-нибудь писал на почту. Тебе, кстати, отец не звонил? Мадж задумчиво смотрел вдаль, пропустив слова ангела мимо острых ушей. Он выглядел так, словно напарник только что озвучил его навязчивые мысли, и это мгновенно убедило. Провансаль раскраснелся и продолжил: — Ты говорил, что он вроде должен был денег тебе отправить… — Ага. — Там с квартплатой уже подгоняют… — Не хочу отцовскими деньгами, — поморщившись сказал детектив. Стая голубей рядом вдруг россыпью взмыла в небо, и их крылья с прерывистым скрежетом разрезали воздух. Опавшие желтые листья кленов шуршали под щекотавшим ветром. А что, если спецслужбы уже следят? Детектив об этом не узнает, пока не начнется экстрадиционный процесс, и его не отмутузят в имперском СИЗО. Может об этом был сон? Маг хотел предупредить об опасности, ведь сам когда-то столкнулся с силовыми структурами? Может жена Габена уже за решеткой, с ее почты пишет кто-то другой, а детектива закроют вместе со всей Искрой, чтобы больше не мешался? От разговора с Провансалем Маджу не полегчало, а наоборот — на него свалился еще более тяжелый груз ответственности, а паранойя обострилась. На самом деле, все, что отделяло детектива от клейма иностранного агента и подвалов Службы безопасности, — это влиятельный отец. И, возможно, если убийцей неудобного Лоренцо окажутся спецслужбы, а Мадж обнародует это, поклявшись вдове в честности, и станет известным, то никакие папины деньги не спасут его от изгнания. И если государство хочет выиграть, то охота за ним началась уже сейчас. Наконец, это может угрожать и отцу. Мадж понимал, что, если папа откажется от него, своего сына, никудышного детектива, он поступит правильно, по справедливости. Мадж нервно потянулся к пачке сигарет в кармане плаща, но передумал. Воздух был холодным и резким, а в горле стоял ком от ощущения ловушки. Капкан смыкался вокруг Маджа совсем тихо, без скрипа. Детектив вдруг с болезненной отчетливостью вспомнил и сон, точнее, ту парализующую боль, которую он ощутил, когда спину смертельно пронзило лезвие. Не предупреждение. Пророчество. — Может, ты и прав. Зачем я схватился за это дело? — заключил он. Провансаль встрепенулся, словно от удара тока, и посмотрел на друга, пытаясь увернуться от ответного взгляда. С каждым разом Мадж брал политические дела все сложнее и сложнее. Да, он все еще не был объявлен в мировой розыск, и, как минимум, имперские службы могли бы это сделать сразу же, как только обнаружили бы его расследования. Но эта опасность всегда была близка. Оставаясь частью императорской семьи, Мадж рисковал своей жизнью ради справедливости в стране, в которой он даже не живет, но которую он все еще любит, как бы он ни стремился от этой любви отказаться. Он действительно хотел быть ради всех и никогда не ради себя — Мадж не думал о собственной безопасности, о своих интересах, о выгоде. Хотел быть полезным, но никогда не был услышанным. Детектив поднялся со скамьи, и ангел рефлекторно сделал то же. С его лица не спадал пугливый взгляд — он хотел извиниться еще раз, но слова застыли на языке. — Че ты пялишь? Нам нужно проверить всех приближенных, а еще мне пришел ответ по экспертизе. Дел полно, пошли уже. Мадж говорил сухо, раздраженно, хотя ему было тяжело. В груди все сжалось от страха, сознание напряглось, будто вот-вот и спину обожжет коварный выстрел или раскаленный удар ножа.
