Ничего не проходит бесследно

Джон Ватсон пялился в потолок уже на протяжении часа. Медленно поднималось солнце, заливая комнату розовым цветом, переходящим в кроваво-красные пятна дурнопахнущей крови, свернувшейся от воздуха и жара. Нет же. Это его убогая квартира на окраине Лондона, а не гребаный Аресерт, где не осталось ничего, кроме кровопролития, наркотиков и насилия. Потолок был тьмой, поглощающей все мысли, кроме боли и отчаяния. Или это эмоции? Джон закрыл глаза, сжал веки и снова открыл, чтобы увидеть перед собой белый череп с пустыми глазницами. Видение быстро исчезло, оставляя мурашки на коже. Когда это закончится? Ватсон встал с постели, ощущая тёплый, нагретый солнечным светом, пол, наслаждаясь и прогоняя холод внутри себя. Как тогда, в тех обжигающих песках, откуда нет выхода, кроме ранения или смерти. Налил воды в кофемашину, вставил таблетку, нажал кнопку пуска. Ритуал, возвращающий в жизнь, каждое долбанное утро, когда кажется, что всё разрушено, но это лишь внутри — мир не рухнул, люди живут собой, даже не догадываясь о боли, что сидит в его душе. Смерть. Смерть — это начало новой жизни после похорон старой, но нет, Джон в это не верил, потому что слишком часто видел белые трупы, окоченевшие, с навсегда раскрытыми в удивлении, глазами, смотрящими куда-то, где ничего нет. Аромат кофе заполнил кухню, напоминая — Джон Ватсон жив и сейчас умирать не собирается. Горячая кружка, сливки в кофе и две ложки сахара, этот ритуал привёл мысли в порядок, запуская мозг. Доброе утро, сегодня новое начало. За окном капал дождь, окрашивая асфальт в темно-серый цвет, намного темнее неба, что напоминало — дождь закончится, а значит, закончится и всё плохое, пройдёт, отболит, оставит в покое, растерзанную войной, душу. Допив кофе Джон сходил в душ, оделся, взял зонт и вышел из дома — его ждала работа. Когда ему предложили место в местной больнице, Джон сухо поблагодарил старого друга отца — Блейза Забини — за беспокойство и отклонил предложение, но семья настояла, пришлось устраиваться к магглам, хотя ему совершенно этого не хотелось. Ему хотелось вернуться на войну, воевать за интересы их общины против Великих волшебников, которые по итогу оказываются теми ещё мудаками. Министерство позволяло Ватсону ездить каждый год в горячие точки как колдомедику, но после того, как Джон самолично убил одного из наследников Тома Реддла, взятого в плен для выяснения информации, Ватсона сослали в Лондон «обдумать свою позицию». Он знал на чьей стороне, знал, что желает для магического мира только лучшего. И он не жалеет, что убил этого паразита, несущего в себе кровь убийцы невинных. Психомедик поставил диагноз — Посттравматический синдром. Ватсон был уверен, что адреналиновая зависимость перекроет любые диагнозы, но магическое общество имело своё мнение: «Джон, Вы устали, отдохните, поработайте среди магглов и вспомните как важна жизнь, даже такая» Для Джона не существовало ни чёрного, ни белого, лишь серые оттенки, что так наполняли Лондон, где солнечный свет стал такой редкостью. А ведь тогда он мог согласиться на правила Министерства и остаться на кровавой стороне магического мира, где солнце несчадно палило кожу, окрашивая её в цвет кровавой корочки на ране. Ничего не проходит бесследно. Песок такой обжигающий, если трогать его голыми руками. Прямо как кровь. Люди такие хрупкие, если повредить их кожу или психику. Джон как никто знал, что душевные раны можно перебить лишь физическими. Поэтому каждый раз держа в руке лезвие и проводя им по руке, он перекрывал одну боль другой, той, что мог перенести и не сойти с ума. Те, кто покинул этот мир, пусть и не по его вине, были рядом каждый чертов час одиночества, которое организовала холостятская квартира в центре Лондона, холодная и недружелюбная. На первом этаже пустая комната, Джон даже не стал туда заходить, незачем, ведь одиночество так хорошо скрашивается его иллюзиями. Умершие друзья почти всегда рядом, они в памяти возвращаются каждую ночь, рассказывают о том, как хорошо на «той» стороне, недоступной для живых, дышащих. Ватсону было бы неплохо подумать о прекращении жизнедеятельности, ведь друзья зовут в «лучший мир», где можно воплотить мечту быть нормальным. Работа приносила облегчение. Покровители ободряли кандидатуру Джона в маггловской больнице, где он мог помогать людям бороться, борясь сам за то, чтобы жить, а не скатиться в синдром Котара и не наложить на себя руки. Этот мир был не для него, а тот, в котором осталась вся жизнь, отныне был закрыт. Лишь малая часть благоволила. Пустота заполняла каждый сантиметр маленькой комнаты, не пробираясь в остальную часть квартиры благодаря каждодневному рассвету, прогоняющему демонов, но не удушающий ком в душе, в груди Ватсона. Одиночество и разочарование, грусть, обида и боль разрывали на части, не оставляя внешних шрамов, лишь взгляд стал тяжелым, да тело всё сложнее поднимать с кровати, а горло сдавливает всё сильнее изнутри. Боль отступает лишь с красным заревом, что так быстро сменяется серостью туч проклятого дождливого города. Если бы его не отправляли лечить депрессию пациентов, он бы давно повесился прямо напротив огромного окна гостиной, в стекло которого постоянно стучатся дождевые капли. Хотелось то ли чьего-то присутствия рядом, то ли послать всех в ад, остаться одному на проклятой Земле, больше не слышать ничьих соболезнований и не видеть жалости на чужих лицах. Снова кабинет с бежевыми стенами, угрюмые пациенты с психологическими травмами и нуждой в помощи. Ватсон тоже хотел, чтобы ему помогли.       Люсиль держала руки между коленей, напряженная спина, плечи опущены вниз, вид потерянный, круги под глазами, обкусанные губы, красивая причёска, яркий макияж, со вкусом подобранная одежда. — Вы не принимаете лекарства, Люсиль, — мягко произносит Джон и от ёбаной жалости нет и следа в его голосе, лишь профессионализм. — Вам станет легче, когда переживёте этот травматичный опыт, не глушите чувства в себе, так будет сложнее выбраться из прошлого. — Я словно в аду, Джон, — она качает головой, — каждый день я начинаю с того, что заставляю себя встать, накраситься, иду на работу, где улыбаюсь и играю роли, а потом возвращаюсь в квартиру, где мы когда-то были счастливы, теперь же его нет. Она поднимает голову, смотрит на потолок, не давая слезам скатиться по щекам вниз. Несколько секунд в глубоких вдохах и выдохах. Люсиль безупречна даже в горе. — Я могла быть собой рядом с ним, не бояться открыться, показать себя слабой, а сейчас я плачу деньги человеку, чтобы он починил меня, но не могу даже плакать перед ним. — Может, с женщиной Вам было бы комфортнее? — Дело не в этом, Джон, мне сложно открыться даже себе, только Майк умел подобрать ключи к моим чувствам. — Расскажите о нём, как вы любили проводить время? — О, я любила после работы принимать душ, одеваться в пижаму и ложиться на его колени, держать за руку и рассказывать о том, как прошёл день, а он злился со мной, когда я негодовала и радовался, когда говорила об удачной сделке. — То есть, Вы любили ему говорить о работе? — В основном, ведь моя работа занимает большую часть времени. Обернувшись через плечо Люсиль вздрогнула и быстро отвернулась от окна, она стала напряжённой, нервной, начала кусать ногти, чего не позволяла себе ни разу за всё время терапии. — Вы знаете, — она понизила голос и наклонилась вперёд к Джону, — мне кажется, что за мной следят те, кто убил Майка, они думают я знаю что-то, но Майк никогда не говорил ничего странного или тайного, наши отношения были музой для меня, мы не открывались друг другу, только давали вдохновение. — Как Вы думаете, кто эти люди? Может, Майк говорил что-то о недругах? — Нет, нет, он всегда говорил только хорошее, мы всегда говорили только обо мне и моей работе, понимаете? Он ничего о себе не рассказывал, муза должна быть загадкой без прошлого, без жизни. — Может, сообщения или звонки? — Ох, да, возможно, ему звонил мужчина, но Майк сказал ему, что перезвонит, мы тогда были вместе, а по договору мы не должны прерываться на других, когда вместе, ведь мы есть, а других не существует, когда мы наедине. — Тогда это был важный звонок? — Да, наверное, он бы не стал пренебрегать правилами просто так, но я это всё говорила полиции, они не заострили на этом внимание, а теперь они думают, что я что-то знаю. — Как выглядят те, кто Вас преследует? — Это не игра, Джон, сейчас я не в роли, — голос стал совсем другим, потерял мелодичность и меланхолию, стал твёрдым, — всё серьёзно и взаправду, я понимаю, что иногда продолжаю играть вне площадки, но сейчас мне действительно нужна помощь, это не простая паранойя, здесь нечто жуткое и опасное, и я опасаюсь за свою жизнь. Джон молчал наблюдая за ней, анализировал, ожидая, что она скажет дальше, но айфон Люсиль издал звук входящего сообщения, после прочтения которого, она поднялась с кресла. — Простите, мне пора, я должна кое с кем увидеться. — Если Вы опасаетесь за свою жизнь, обратитесь в полицию. — Джон, я сбираюсь встретиться с детективом, Вы можете мне помочь? Ответьте на его вопросы, пожалуйста, он обязательно с Вами свяжется, чтобы узнать обо мне. — Конечно. Они пожали друг другу руки и женщина ушла, оставив Ватсона с противоречивыми чувствами. Он верил ей, ведь пациентка до этого дня не показывала параноидальных наклонностей даже когда за ней следил фанат, смеясь над этой ситуацией, сейчас же дело обстояло иначе, но настоящий профессионал не спешит с выводами. Детектив. Интересно, какой он.