Уроки любви

Риан и сам не знал, в какой момент шутка превратилась в нечто совершенно другое, давно забытое и пугающее. Как это вообще могло произойти с ним, верным последователем «Книги радости», предпочитавшим плотскую любовь всем прочим её разновидностям? Или… противоположности действительно притягиваются и то, чего нет в тебе самом, влечёт с непреодолимой силой, заставляя менять коня прямо посреди переправы? Вопросы роились в голове командора, словно священные осы, и жалили, воруя покой и сон, а собственный махровый идиотизм раздражал всё сильнее с каждой минутой, проведённой в холодной и отвратительно-широкой постели. Только последний дурак может добровольно лишить себя права первой ночи — её острого и ни с чем несравнимого удовольствия! И вплоть до сегодняшнего дня Риан был свято уверен — не поступит так никогда, но это случилось просто потому что: «Знаешь, я ещё никогда… ни с кем… Давай не будем торопиться. Пусть у нас всё будет… Красиво. Ладно?» И это, демоны побери, была не игра, не желание набить себе цену, а чистая, как родниковая вода, правда. Такая же чистая, как и сам Зосиэль, с которым Риан собирался приятно провести несколько жарких ночей и сменить на очередного любовника. Благо, желающих разделить ложе с командором хватает с избытком. Мифическая сила, внезапно свалившаяся на голову, превратила его — самого обычного авантюриста — в вожделенного любовника для соратников обоих полов и не только для них. Впрочем, проблем по этой части у Риана не было никогда, спасибо Сладостному Жалу за её милость! И за то, что когда-то услышала его полную отчаяния молитву, каждое слово которой пылало жаждой мести за собственное разбитое сердце. Тогда Калистрия снизошла до него — юного, глупого и пожираемого пламенем обиды и ревности, и озарила охваченный бессильной ненавистью и яростью рассудок своим жарким светом. Риан блестяще осуществил изящный и смертоносный план, пришедший в голову словно извне, и над остывающим телом предателя и лжеца решил больше никогда и никому не открывать своего сердца. Тела вполне достаточно, чтобы получать удовольствие от жизни, а сердечные привязанности — для наивных идиотов, к которым он больше не относится. Он служил богине клинками, делил своё тело с теми, кто желал этого не меньше, и был совершенно счастлив, ровно до тех пор, пока не захотел отправиться в Мендев и сразиться с демонами. Эта прекрасная мысль посетила Риана в одно жёстко похмельное утро, и даже жаркие ласки очередного любовника не заставили её впитаться в смятые простыни растерзанной постели. Секс всегда был его излюбленным средством от похмелья, страсть очищала кровь и делала мысли кристально-ясными, особенно если любовник столь искусен и неутомим, как… А как же его всё-таки звали? Того юношу-полуэльфа с большими миндалевидными глазами цвета… Неужели и это уже странным образом исчезло из памяти? Или просто было настолько неважным, что испарилось, как роса в жаркий полдень? Скорее всего, так оно и есть. Зачем запоминать имена тех, с кем больше никогда не встретишься? Хватит и того, что треклятые три буквы до сих пор словно выжжены на душе, хоть тело самого Тео уже давным-давно сожрали черви, а ненависть к нему исчезла с последним ударом сердца, пронзённого отравленным кинжалом. А может, это тоже дело рук Калистрии? Неугасимое напоминание о том, кем он когда-то был и почему стал таким, как сейчас? Да и какая разница теперь, когда он показательно протупил и лишился вполне заслуженного вознаграждения за то, что терпеливо позировал Зосиэлю одетым. Согласился ждать у моря погоды, хоть на самом деле жутко хотелось увлечь жреца в свои покои и показать ему, как любят почитатели Сладостного Жала, но… Калистрия благоволит только той любви, что дарят добровольно, а Зосиэль, оцепеневший от совершенно невинного прикосновения к щеке, был явно неготов к тому, чтобы прыгнуть в командорскую постель прямо сейчас. Риан закрыл глаза, воскрешая в памяти, как пылала щека жреца под его рукой, как сорвалось его дыхание, заблестели глаза и дрогнули пахнущие красками пальцы. Невинность, смешанная со страстью — притягательная и манящая, возбуждающая и отзывающаяся тянущей болью неудовлетворённости в собственном теле. Впрочем, унять эту боль намного легче, чем сдержать данное Зосиэлю обещание и не пытаться соблазнить его за карточной партией, на которую он обязательно придёт. А может… к демонам жреца с его целомудрием? Глупо утешаться с собственной рукой и терпеливо ждать той самой ночи, если рядом изящно флиртующий граф Арендей. Между ними заискрило ещё в Кенабресе и Риан нисколько не сомневался — ночь с аазимаром будет долгой, полной самых изысканных удовольствий и бесстыдно-откровенных ласк, но… Отчаянно хочется другого, того, что Дейран просто не сможет дать, поскольку утратил это так же давно, как и он сам. Это есть только у Зосиэля, а значит — сжать волю в кулак и набраться терпения, чтобы потом с лихвой вознаградить себя невинным и чистым телом, запах которого до сих пор дразняще касается ноздрей. Чем выше ставка, тем увлекательнее игра — это Риан понял уже давно, а целомудренный жрец, предлагающий себя, преодолев смущение и стыд, стоит того, чтобы ждать. Именно ради этого момента нужно продолжать игру, которую начал, предложив попозировать художнику наедине. Эти слова слетели с губ сами, стоило только повнимательнее присмотреться к новому соратнику, оценить атлетичную фигуру и необычную внешность. Таких у Риана ещё не было, андоранцы нечасто бывают в Питаксе, где он родился и вырос, а столь невинные — и подавно. Сама мысль о том, что Зосиэль ещё не знает вкуса поцелуев, не говоря уже о большем, вскипятила кровь похлеще любых возбуждающих снадобий. Невинность стала вызовом, который нельзя не принять, редчайшей бесценной приправой и её так хотелось… Интересно, какова на вкус его шоколадная кожа? Сладкая и дурманящая или остро-пряная? Насколько нежными окажутся губы, мягкий изгиб которых выдаёт трепетно-робкую и при этом страстную натуру? Как отзовётся на ласки тело, которое жрец прячет под мантией и доспехом? И насколько громким будет его крик, когда неизбежная боль растает в удовольствии, захлестнувшем с головой? Проклятье! Ну почему в голову лезет именно это, а не стратегическое планирование завтрашней вылазки? С каких пор его командорству нравится издеваться над собой, травить душу и тело фантазиями, которые если и сбудутся, то очень и очень нескоро? Нет, Риан, конечно, знал, что боль бывает сладкой, но не такая же! Вместо того, чтобы выбросить из головы сегодняшнюю встречу с Зосиэлем и сосредоточиться на главном — крестовом походе, он представляет, как будет медленно и неспешно снимать с жреца одежды, как коснётся его пылающей кожи и разожжёт в нём огонь, в котором сейчас сгорает сам. Сладкая пытка вожделенным и недоступным, учащающая дыхание, заставляющая опустить руку к паху и забыть обо всём и вся, утоляя мучительную жажду. Ненадолго, но… лучше так, чем напрасно пытаться уснуть, не думая о…

***

— Ты свободен? — робкий голос Зосиэля раздался из-за двери следующим вечером, заставляя Риана поднять голову от карты, которую он внимательно изучал, планируя завтрашний поход. Окажись на месте жреца кто-то другой, командор сказался бы жутко занятым, но… — Как ветер, — ответил он, вставая и встречая гостя вопросительным взглядом и лёгкой улыбкой. — Что-то случилось? — Вовсе нет, — смущённо ответил тот, — просто ты сказал, что я могу зайти на партию-другую, вот я и… Но если ты занят, скажи прямо и я… — Прекратишь нести вздор, войдёшь, закроешь за собой дверь и выберешь кресло по вкусу, — закончил за него Риан. — Вино, эль или что-то покрепче? — спросил, бросая взгляд на выстроившиеся на столе бутылки с напитками. — Благодарю, но нет, — мягко отказался Зосиэль, — голова нужна мне трезвой, чтобы не проиграться в пух и прах. — Этого очень просто избежать, — начал он, убирая со стола карту, — если играть не на деньги, что само по себе скучно, а на что-то поинтереснее. Например… на это, — указал на свою одежду, увидел, как полыхнуло смущением лицо жреца и добавил: — И вовсе не обязательно ставить на кон последние трусы, ведь именно это тебя настолько смутило и заставило смотреть на дверь, как на спасителя? — Да, — невольно улыбнулся в ответ Зосиэль, отводя взгляд, — я ещё никогда не… — Играл в карты на раздевание? А зря! — Риан усмехнулся, наполняя свой кубок вином. — Поверь, это делает игру намного увлекательнее, желание победить — сильнее, а сам азарт — запредельно-острым, как… жало. — Жало? — приподнял бровь жрец, замирая на месте и глядя на командора так, словно видел его впервые. — О, Шелин, неужели ты… — Почитаю Калистрию? Да, — совершенно честно ответил он, желая расставить точки над «и» здесь и сейчас. — Это тебя смущает, отвращает или пугает? — Я… это просто… неожиданно, — пробормотал Зосиэль. — Я почему-то думал, что ты… — Верный последователь Иомедай или Саренрэй? Увы, — Риан картинно развёл руками, — хорошая вышла шутка, правда? Калистрит во главе крестового похода, — он коротко хохотнул, не сводя пристального взгляда с растерянного лица жреца. — Ну так, что — сыграем или ты уже передумал? — Сыграем, — после очень долгой паузы, решительно ответил тот и добавил, — прости, если я невольно оскорбил тебя, просто Калистрия… — Слишком сильно отличается от Шелин? — он подмигнул, удобно устраиваясь в кресле, принимая от Зосиэля колоду карт и начиная ловко их тасовать. — Согласен, но там, откуда я родом, Сладостное Жало в куда большем почёте, чем Вечная Роза. Да и разница между ними только в том, что Шелин призывает прощать, а Калистрия — мстить за обиды, но разве это делает мою богиню злой? Нет. Всего лишь… честной. Отвечать ударом на удар — не зло, а справедливость, равно как и свобода в любви. Нет ничего дурного в том, чтобы дарить свою страсть тому, кто желает этого так же сильно, разве нет? — продолжил Риан, раздавая карты. — Любовь духовная и возвышенная хороша, но неполноценна без близости телесной, мы ведь не бесплотные духи, правда? — Я не могу судить о том, чего пока не знаю, — глядя не на него, а на свои карты, ответил Зосиэль, — но уверен — на похоти не построить любви, а настоящая близость начинается с единения душ и сердец, но никак ни тел. Начинать со слияния тел всё равно, что возводить дом с… крыши, забыв о фундаменте и стенах. — Но и без крыши дома не построишь, — философски заметил Риан, делая первый ход, — а значит — одинаково важно всё. — Именно! — кроя его карту, пылко произнёс жрец. — Фундамент и стены — это души и сердца, в которых зарождается истинная любовь, а близость телесная — крыша, делающая строение завершённым, надёжным и тёплым. И нет ничего удивительного в том, что, прыгая из постели в постель, нельзя обрести настоящее, а можно всего лишь временно утолить зуд и… обзавестись болезнями, о которых не принято говорить вслух, — добавил, бросая на него красноречивый взгляд. — К счастью, сия горькая чаша меня миновала, — усмехнувшись, произнёс Риан, — да и прежде я никогда не задумывался о чём-то… как ты говоришь, настоящем. — А сейчас? — Тебе честно или как? — прищурившись, спросил он, кидая на стол следующую карту. — Только честно, — в голосе Зосиэля слышалось неумело скрываемое напряжение и… страх. — Лучше сказать об этом сейчас, потому что… если тебе нужно только моё… тело, нам не стоит… — он осёкся и отвёл взгляд. — Будь это так, вчерашний вечер закончился бы здесь, — Риан выразительно взглянул на кровать, — но этого не случилось, не так ли? Сладостное Жало — это свобода в любви, но не насилие и вовсе не обязательно — телесное. Гневить богиню и тащить тебя в постель, просто потому, что так хочу, я не стал бы никогда. Проклятье, Зосиэль, я хочу этого и сейчас, хочу тебя, но… пока ты не пожелаешь этого так же сильно, не будет ничего. Моя свобода заканчивается там, где начинается твоя. И, кстати, о желаниях. Похоже, эту партию я безнадёжно продул… что снимать? — спросил, глядя в глаза жреца. — Рубашку, — негромко обронил тот, — но это вовсе не обязательно, если ты… — Мы же договорились, разве нет? — приподнял бровь Риан, быстро стащил рубашку через голову и бросил на пол. — Продолжаем? — Да, — кивнул Зосиэль, отводя взгляд от его обнажённого торса. — Надеюсь, ты не подыгрываешь мне, чтобы… — Соблазнить своим видом и коварно уложить в постель? — иронично спросил он. — Ты почти угадал. На самом деле, мне хотелось раздеть тебя, но… в карты я играю гораздо хуже, чем… — Риан хотел сказать «трахаюсь», но вовремя прикусил язык, — дерусь. Так что у тебя есть шанс восторжествовать над командором, раздеть его до трусов и победоносно удалиться к себе. Не упусти его! — Попытаюсь, — чуть улыбнулся Зосиэль, пристально глядя на то, как Риан снова тасует и раздаёт карты. — А заодно постараюсь запомнить тебя таким. — Полуголым и проигравшим? — Настоящим. Рианом, а не командором Пятого крестового похода, — задумчиво ответил жрец, взяв в руки карты и устремляя на них внимательный взгляд. — Я ведь… почти ничего не знаю о тебе, даже твоя вера была для меня тайной… Фундамент, о котором мы говорили, не может состоять из лжи и тайн, понимаешь? — Нет, — коротко бросил Риан, — ты узнал о моей богине и едва не сбежал отсюда, да и сейчас невольно ждёшь, когда же я начну тебя совращать, как и полагается похотливому калистриту. И не пытайся отпираться, это написано у тебя на лице огромными буквами, и я даже думать не хочу, что случится с тобой, если моё прошлое перестанет быть тайной. Да и… оно не стоит ни времени, ни слов, которые будут на это потрачены. — Ты действительно так считаешь? — спросил жрец, делая очередной ход. — Неужели оно было настолько ужасным, что способно разрушить наше настоящее и будущее? — Если смотреть на него глазами Шелин, которыми видишь ты — да, а глазами Калистрии и моими — нет. Оно было… обычным, как и я сам, — рассеянно бросая карту на стол, ответил Риан. — Командор крестового похода в прошлом был обычным наёмником, каких тысячи в Питаксе, и совершенно ничего героического не совершил до тех пор, пока с похмелья не решил податься в Мендев, покрестоносить от нехрен делать, — он скривился, живо вспомнив то утро. — Убивать обычных людей мне к тому времени уже надоело до колик и захотелось пополнить свою коллекцию демонами. Ни разу не благородная цель, правда? Но тем не менее, она и привела меня сюда. Банальная жажда острых ощущений и ни капли жертвенности. Эпично помирать за всея Голарион я не собираюсь до сих пор, мне слишком нравится жить, чтобы совершить подобную одноразовую глупость, — он говорил, продолжая играть и не глядя на Зосиэля. — А что касается… любви — я никогда не утруждал себя запоминанием имён тех, с кем спал, в виду полной бессмысленности данного занятия и длины самого списка. Эта часть поклонения Калистрии всегда нравилась мне больше всего и нравится до сих пор… Ты действительно хотел это узнать? — Риан бросил быстрый взгляд на жреца, ожидая увидеть на его лице отвращение и ужас, но вместо них там были только… сочувствие и жалость, а с губ Зосиэля сорвалось: — Неужели ты никогда не знал настоящей любви? — Нет, — соврал, не моргнув глазом, Риан, совершенно не собираясь произносить вслух три проклятые буквы. — Зачем усложнять собственную жизнь? Тогда это казалось мне несусветной глупостью. — А теперь? — осторожно спросил жрец, бросая на стол свою последнюю карту. — Я снова позорно продул, — процедил он, неизящно уходя от ответа. — Пояс или сразу штаны? — Пояс, — совершенно спокойно ответил Зосиэль, — не стоит так спешить, командор. — Скажи, что тебе просто хочется растянуть удовольствие и поиздеваться надо мной подольше, — пробурчал Риан, возясь с поясом и швыряя его на пол рядом с рубашкой. — Возможно, но это ты предложил изменить ставку… — В курсе, — он собрал разбросанные по столу карты и снова начал их тасовать, — но ещё действительно не вечер, и вполне возможно, что в одних трусах останусь вовсе не я. — Не спорю, но, учитывая то, что ты играешь только руками, совершенно не задействуя голову, я имею все шансы покинуть твои покои столь же одетым, как и вошёл сюда, — спокойно парировал Зосиэль. — Посмотрим, — бросил в ответ Риан, заставляя себя сосредоточиться на игре, но вовсе не потому, что боялся проиграть собственные штаны. Он никогда не стеснялся своего тела, скорее — гордился им, тренированным, сильным и красивым, но пугающе быстро оказался у черты запредельной и непростительной откровенности. И это было плохо. Зосиэль узнал о нём более чем достаточно, остальное — тайна. Мутный осадок, который не стоит тревожить, чтобы не изгадить вкус напитка и не отравить отвратительной горечью то, что должно дарить удовольствие и сладость. Но, похоже, в этот вечер удача окончательно отвернулась от Риана, карта не шла совершенно, а с мусором, который приходил в руки, выиграть, не жульничая, было просто-напросто невозможно. И он ожидаемо проиграл и эту партию, лишившись обуви, а потом и следующую, хоть больше не отвлекался на болтовню и действительно хотел победить, чтобы снять с жреца хоть что-то, но… — Всё, — тяжело вздохнул Риан, поднимаясь из-за стола и начиная стаскивать штаны, — поздравляю с триумфальной победой. Можешь запечатлеть этот позорный для меня и радостный для тебя момент на одной из своих картин, но только никогда, слышишь, никогда и никому её не показывай! — Это приказ? — уточнил Зосиэль, широко улыбаясь и наблюдая за последним этапом полной и безоговорочной капитуляции командора. — Да, — буркнул он, с вызовом глядя на жреца и расправляя плечи. — Мир ещё не готов к таким откровениям, а моя героическая личность не должна быть увековечена в столь… вызывающе-прекрасном образе. Не хочу, чтобы в Дрезен валом повалили девы и юноши, утратившие рассудок от моей мифической красоты и воспылавшие не менее мифической страстью ко мне. Удовлетворить их всех не смогу даже я, а посему сохрани этот шедевр исключительно для личного пользования, — он подмигнул Зосиэлю, окончательно овладев собой и возвращая утраченное было душевное равновесие и привычную насмешливость. — Именно так я и поступлю, — жрец тоже встал и чуть склонил голову, — спасибо за игру, командор. Она была… действительно увлекательной и полезной, ведь теперь написать тебя будет легче. — Ну, если так, то оно того стоило, — уже без ухмылки произнёс Риан, а закрыв за жрецом дверь, прислонился к ней, костеря себя последними словами за то, что случайно обнажился перед Зосиэлем слишком сильно. Непростительная глупость. Хорошо, хоть самую позорную свою тайну не выболтал. Кретин.