Уроки любви

Всё чаще ловя на себе внимательно-испытывающий взгляд Зосиэля, Риан думал о том, что карточная партия, затеянная с целью соблазна и завершившаяся совсем не так, как хотелось, оказалась грубой и непростительной ошибкой. Ложь во спасение никогда не казалась Риану чем-то плохим, ведь правда способна не только смертельно ранить, но и убить. Так какого, спрашивается, демона он размахивал этим крайне опасным оружием перед жрецом и тыкал им прямо в наивную и чистую душу? Хотел шокировать? Напугать? Сразить наповал? Зачем выставил себя напоказ, словно продажная девка у дверей борделя? Кто тянул его за язык, ведь мог бы просто промолчать, ограничиться только верой, но его понесло, словно законченного пьяницу, понюхавшего пробку… Странно, что Зосиэль не ушёл, как только узнал, на что именно придётся играть. Остался, несмотря на смущение — такое же искреннее и настоящее, как и сам жрец. Он понятия не имел, насколько хорош в картах командор, но всё равно принял вызов. Зачем? Кого из них двоих хотел испытать? Ещё один вопрос без ответа, а уверенность в том, что это была их первая и последняя игра, крепла с каждым днём. Нет, Зосиэль не избегал его и не шарахался, и даже продолжил делать зарисовки на привалах, но не сказал ни слова о том вечере. Настолько хотел забыть? Боялся признаться, что такой командор не может быть героем его романа? Ожидания и реальность не совпали ни по одному пункту — сияющий образ небесного избранника вмиг потускнел и покрылся плесенью развращённости? Паршиво, но бывает и хуже. Например, ослепнуть и оглохнуть от любви и желания и в упор не видеть, кому отдал душу, сердце и тело. Мчаться по первому зову и делать всё, что он пожелает, чтобы только позволил быть рядом. Стать его тенью и потерять себя окончательно, увязнуть в паутине чужой лжи, словно безмозглое насекомое. Такого Риан не пожелал бы никому, а тем более — Зосиэлю. Так может… именно поэтому и устроил этот цирк с раздеванием до… души? Обнажился, давая жрецу возможность отступить, пока не поздно? По всей видимости, да. Остатки собственной юношеской наивности внезапно вылезли из гроба, в котором медленно гнили все эти годы, и не позволили солгать почти ни в чём. Прекрасно, но теперь-то что? Забыть о Зосиэле и вернуться к плану «А», тем более сияющие глаза Дейрана по-прежнему обещают так много, а улыбка всё такая же дразняще-манящая. Да, это будет всего лишь очень хороший и яркий секс, но разве ему нужно что-то большее? То самое настоящее, о котором мечтает наивный и целомудренный жрец, и неумело пытается убедить его, что иначе невозможно стать счастливым. Юный андоранский священник начитался глупых книжек и решил, что в реальности всё точно так же, а любовь обязательно до гроба… Смешно и жалко… жалко, что сам больше не способен верить в чудо под названием «истинная любовь». Да и зачем, если есть страсть, которой с избытком в небесной крови Арендея? Кстати, аазимаров у него тоже ещё не было, а значит надо срочно восполнить досадный пробел! Решено. Именно этим он и займётся, вернувшись в город, а Зосиэль… ещё скажет ему спасибо, когда влюблённость испарится, и он поймёт, чего счастливо избежал, благодаря несвоевременной и глупой командорской откровенности. Вот только… почему жрец молча садится рядом с ним, обжигая теплом своего плеча и дурманя запахом красок? Тело среагировало быстрее разума, а рука приобняла Зосиэля, словно ему было холодно у догорающего костра. Вопреки ожиданиям Риана, жрец не только не отодвинулся на безопасное и приличное расстояние, а прижался теснее и положил голову ему на плечо, словно они были совсем одни. Зосиэль как будто не замечал любопытных взглядов соратников, не ожидавших подобной прыти от «святоши», но по-прежнему не обронил ни слова. Молчал и Риан, глядя сквозь дым и напрасно пытаясь избавиться от мысли, что сидеть вот так ему просто-напросто нравится. Это… приятно, хоть и совершенно невинно и целомудренно на все двести. А ещё, эта внезапная близость может означать только одно — несмотря ни на что, Зосиэль по-прежнему… Додумать мысль до конца, Риану помешал ощутимый толчок в бок. Не меняясь в лице, он опустил взгляд и увидел, как жрец засовывает руку в его карман, совершенно уверенный в том, что делает это незаметно. И не просто суёт, а копается в этом самом кармане, находящемся совсем рядом с… — То, что ты ищешь, немного ниже, — негромко произнёс Риан, усмехаясь углом рта, — но ход твоих мыслей мне нравится. Очень. Правда, мы не одни, но остальные вряд ли заметят эту очаровательную шалость… Застигнутый на месте преступления Зосиэль смущённо отвёл взгляд и… вытащил из кармана то, чего Риан туда точно не клал — сложенный вчетверо листок бумаги, и пробормотал в ответ на вопросительный взгляд: — Я написал тебе стихи и подкинул, пока все спали. Но… всё-таки я художник, а не поэт. Лучше сожги это, не читая. — Ну зачем же так… радикально, — чуть улыбнулся Риан, — даже абрикандилу не уничтожают искусство, не глядя, так что говорить обо мне? К тому же, я зверски любопытен и просто не могу это не прочесть! — с этими словами он развернул душистую тонкую бумагу и впился взглядом в строки, выведенные безукоризненным каллиграфическим почерком. В стихах Риан не только не понимал ровным счётом ничего, но и жутко их не любил, считая полнейшей бессмыслицей. Лёгкая неприязнь к поэзии, возникшая ещё в детстве, усугубилась после того, как один из любовников принялся заваливать его своими опусами. Юнец мнил себя самым талантливым учеником великой Аннамеды Белавары и восходящей поэтической звездой Питакса, и не только постоянно что-то строчил, но и требовал, чтобы это читали и хвалили. Риан до сих пор с содроганием вспоминал намертво въевшееся в память: Пронзи меня своим копьём любви, ночь напролёт бери, бери, бери! Заставь раскрыться мой тугой бутон и вырви из груди гортанный стон! Возьми меня опять, опять, опять, я не устану это повторять и выпью сок твоей любви, Риан, не упустив ни капли на диван! И это было только начало. Дальше Риан не дочитал — громко и очень невежливо расхохотался, живо представив копьё, гордо торчащее из собственного паха и пришпиливающее поэта к дивану намертво. Юнец смертельно побледнел, услышав смех, вскочил, словно его ужалил в задницу сразу десяток ос, и оскорблённо унёсся прочь, избавив Риана от необходимости тратить время на рифмованную чушь. А теперь перед ним снова были стихи… И Зосиэль, затаивший дыхание в ожидании его оценки. И даже если стихи действительно будут из рук вон плохими, смеяться над ними и жрецом нельзя, чтобы не погасить тёплый свет, льющийся из его глаз. Ложь во спасение, на которую Риан всегда был горазд, если, конечно, в стихах Зосиэля не окажется пронзённых диванов, забрызганных соком любви. Диванов в старательно выведенных строчках не было, равно как и другой мебели. Не имелось так же копий, мечей, клинков и прочих продолговатых предметов, которые полагалось втыкать по самую рукоять в тугой бутон. Были просто слова. Обычные слова, искренние и безыскусные, понятные даже ему, столь же далёкому от поэзии, как и от Небес. Риан пробежал стихи глазами раз и другой, представляя, как покусывал Зосиэль кончик пера, сочиняя их, покачивал головой, хмурился, писал, зачёркивал и снова писал. И как потом подбрасывал ему в карман, не решившись просто отдать. Робкий, наивный и трогательный андоранский мальчишка, выросший телом, но оставшийся по-детски чистым… Риан чуть улыбнулся, поднял взгляд на жреца и негромко обронил: — Это… прекрасный подарок. Я сохраню его, — на этих словах глаза Зосиэля засияли, а лицо озарила счастливая улыбка, стёршая напряжение и страх, а мгновение спустя он сказал: — До встречи с тобой я знал о романтике только из песен и книг. Спасибо, что терпишь мои неловкие попытки научиться тебя любить… — Что значит — терпишь? — приподнял бровь Риан, снова обнимая жреца за плечи и привлекая к себе. — Мне действительно приятно. Я мало что понимаю в стихах, несмотря на то, что вырос рядом со всемирно известной Академией высоких искусств, но… ты писал их сердцем, и это ценно. В этих строчках так много тебя, что не сохранить их у сердца я не могу, — с этими словами он аккуратно сложил листок и сунул во внутренний карман своей куртки. — Провернуть такое с картиной не получилось бы ни за что, так что стихи — прекрасная альтернатива холстам! — И всё же, я предпочту вернуться к ним, — неохотно отодвигаясь и поднимаясь на ноги, сказал Зосиэль, — и написать тебя красками, а не словами, — светлая улыбка скользнула по его губам, а весь остаток дня Риан то и дело ловил нежные взгляды жреца и мысленно поздравлял себя с удачей. А главное — даже лгать не пришлось, ведь стихи Зосиэля ему действительно… понравились.

***

Есть привычки, которыми не стоит пренебрегать, даже обладая мифической силой. Одна из них — никогда не ложиться спать, не облегчившись, особенно если капитально перебрал. Рискуешь не только не выспаться, но и, что совсем уж из рук вон, увидеть распрекрасный сон о весело журчащих ручьях и проснуться в луже. К счастью, до такого Риан не допивался никогда, но просыпаться буквально за мгновение до ему случалось. В очередной раз выиграв забег на последней секунде, он сделал правильные выводы и всегда посещал отхожее место перед тем, как отправиться в постель. В походе об удобствах пришлось забыть, снова вернувшись к дикорастущим уборным, поиск которых порой занимал непростительно много времени, но… Мировая Язва ошибок не прощает, а каждый совершенно невинный с виду куст может оказаться логовом демона и хорошо, если только одного. Именно поэтому Риан не только удалялся от лагеря на порядочное расстояние, но и придирчиво осматривал окрестные кусты, прежде чем взяться за ширинку. Сражаться с демонами в расстёгнутых штанах, конечно же, можно, но крайне неудобно и… смешно. Правда, с чувством юмора у отродий Бездны было паршиво, а потому они вряд ли оценили бы эту командорскую шутку. Разве что Сокотбенот, но Шёлкового Греха тут, к счастью, не было. Хватало и того, что он исправно являлся в сны Риана, призывно улыбаясь и обещая все возможные и невозможные удовольствия. Это началось после самого первого заседания Совета и продолжалось по сей день, хоть рассудок отчаянно вопил — не смей даже думать! Связаться с Лордом демонов — последнее, что нужно командору крестоносцев, с каждым днём всё сильнее погружающемуся в хаос — безумный, безграничный и безудержно-весёлый. Но это был его сознательный выбор, сделанный ещё в библиотеке Кенабреса, а штука, сыгранная с Гнусномордом, до сих пор заставляла Риана довольно улыбаться. Это было весело, остроумно и крайне удачно, правда, тогда он понятия не имел, кем станет в итоге сам, но сожаления не было даже сейчас. Шутить, иронизировать и насмехаться Риан любил всегда, это был его невидимый щит, за которым так легко скрыть остатки себя настоящего; оружие, разящее без промаха и ранящее подобно стали. Знай он тогда, кто именно стоит за безумным весельем, отказался бы от этого пути? Вряд ли. Да и в конце концов, цель Сокотбенота и Совета полностью совпадает с его собственной, они точно так же хотят решить проблему Мировой Язвы, так почему бы и не сделать это вместе? Правда, методы Совета вызывали у Риана саркастическую усмешку — молоть языками семьдесят лет, пережёвывать одно и то же и всерьёз надеяться усадить Бафомета и Дескари за стол переговоров? С тем же успехом можно пытаться втянуть в теологическую дискуссию разъярённого медведя, вместо того, чтобы снести ему башку. Но пёс с ними, светозарными и не очень трепачами, и с Сокотбенотом, почему-то не захотевшим весело провести время наедине, пояснив это, почти как… Зосиэль. Давай не будем спешить. Они сговорились, что ли? Но если с жрецом всё понятно, то Лорд Извращений, отказывающийся от ни к чему не обязывающего секса — это уже за гранью. Неужели он всё-таки умудрился чем-то разгневать Калистрию, раз на любовном фронте воцарился мёртвый штиль, а единственной партнёршей снова стала собственная рука? Риан словно вернулся в раннюю юность, полную нереализованных желаний, и это было ни разу не смешно и всё сильнее мешало сосредотачиваться на главном. Даже сейчас, когда все кусты уже обследованы и самое время заняться тем, ради чего сюда забрался. Риан уже застёгивал штаны, когда услышал шаги — громкие и быстро приближающиеся. Неужели пока он отсутствовал, в лагере случилось что-то нехорошее и… Зосиэль отправился на поиски блудного командора? Или… дело вовсе не в очередной стычке, а в том, что жрец наконец-то решился перейти от духовного к телесному, ведь иначе зачем упорно продираться через кусты со столь серьёзной физиономией? Риан чуть улыбнулся, ожидая, когда Зосиэль подойдёт поближе, и невольно думая о том, что по-настоящему заняться любовью прямо здесь, к сожалению, не получится. Слишком близко лагерь, а делать это на траве и впопыхах — сомнительное удовольствие, да ещё и в первый раз. Нет, конечно же, можно наскоро перепихнуться с пылким любовником, не знающим смущения и стыда, но никак ни с Зосиэлем, он же… Останавливается буквально в паре шагов и… торжественно опускается на одно колено, протягивая пожухлый алый цветок, который до этого прятал за спиной. Смесь робости и решимости на его лице, едва заметная дрожь в голосе и слова… наивные и настолько очаровательно-трогательные, что Риан улыбнулся шире, с сожалением задвигая подальше горячие фантазии о том, что ещё можно делать, стоя перед любовником на коленях. — Это… так картинно, что даже мило, — негромко произнёс он, когда жрец замолчал, глядя в глаза восторженно-вопросительным взглядом. Так, как на Риана не смотрел, пожалуй, никто, да и разве нужны были ему когда-либо эти восхищение и обожание? Нет. Ему вполне хватало желания и страсти, но… у этой игры совсем другие правила, и раз уж ввязался — будь добр соответствовать, командор. Риан протянул Зосиэлю руку, поднимая его с колен и слушая неловкие извинения за книжную романтичность. Цветок пустошей… Ага. Он самый. Тугой, мать его, бутон! Ну почему эта хрень лезет в голову именно сейчас, когда нужно сказать совсем другое, например: — Тот цветок, что я от тебя хочу, не растёт на земле… — прямо и честно, может, даже слишком прямо, но иначе сейчас просто не получится, поскольку Зосиэль снова опасно близко и столь же далеко. И пусть их лица почти соприкасаются, а частое дыхание жреца обжигает щёку, позволить себе большее нельзя. Нельзя, хоть и безумно этого хочется, настолько, что губы пересыхают, а сердце стучит непростительно громко и часто. — Я мечтаю отдать его тебе, — прошептал в ответ Зосиэль, глядя потемневшими глазами прямо в душу, — но давай не будем спешить… Давай дадим тому, что между нами происходит, время расцвести. — Конечно, — надеясь, что это звучит убедительно и искренне, ответил Риан, заставляя себя податься назад и переводя взгляд со жреца на цветок, странным образом выживший в Язве и сохранивший свою неброскую красоту. Сам он в жизни не заметил бы этого цветка в траве, а Зосиэль не только увидел, но и… Цветов Риану не дарили никогда, да и зачем — он не девица, которым положено преподносить букеты. Бутылка хорошего кьонинского вина намного лучше всех пахучих веников вместе взятых, от неё куда больше толка и удовольствия, но почему-то внутри разливается столь же приятное чуть пьянящее тепло… И так хочется привлечь жреца к себе, провести пальцами по пылающей щеке и осторожно коснуться нецелованных губ, но… Ничего этого Риан не сделал, боясь напугать Зосиэля и бездарно испоганить светлый и чистый момент. И с каких это пор он стал таким… чувствительным к мелочам, на которые прежде не обращал никакого внимания? Что-то странное и неправильное творится с ним с того момента, как решил подыграть Зосиэлю в его стремлении научиться любить. Нужно ли это ему на самом деле или стоит всё же встать из-за стола, пока не заигрался окончательно?.. Отличный и крайне своевременный вопрос, на который… совсем не хочется отвечать.