Уроки любви

В том, что Калистрия не оставила его и в Бездне, Риан убедился очень скоро. Он не горел желанием помогать Латверку и тратить кучу денег на выкуп аазимарок, но… этого желал Длань, а терять расположение Ангела было бы непростительной глупостью. Если бы не Герольд, встреча с Мутасафеном закончилась бы совсем иначе, а быть должником Риан не любил. Так он думал, пока маленький отряд шагал к Рынку плоти, а потом Риан увидел тех самых аазимарок, услышал для чего они нужны Чиварро, и ощутил острое желание нагадить демонице. Да и сами перепуганные насмерть девушки разительно отличались от холёных рабов для утех, отчаяние и ужас в их глазах тронули бы и камень, так что говорить о нём? Вот только… стоит ли отсылать их к Латверку?.. Почему-то не идут из головы слова Регилла о том, что свободно живущий в Бездне аазимар выглядит крайне подозрительно. Риан взял с собой параликтора из совершенно мальчишеского желания окунуть в Хаос это железное воплощение порядка и закона и посмотреть, как поведёт себя гном. А ещё, ему был нужен кто-то с трезвой головой и холодным рассудком, никогда не теряющий самообладания, а Регилл идеально подходил на эту роль. Именно из-за этого их отношения с суровым соратником были самыми прохладными из всех, ведь гном не скрывал своего отношения к «избранности» и силе Риана и, не стесняясь, называл его армию бардаком. Спорить с параликтором и пытаться доказать ему обратное было бесполезной тратой времени, сил и красноречия, он судил исключительно по делам и эффективности. Риан был уверен — в случае необходимости гном без колебаний отправит его к Фаразме, это ясно читалось в холодных жёлтых глазах, под взглядом которых ему было столь же неуютно, как под ледяным взором Тео. Поганое ощущение, что Регилл всегда смотрит на него сверху вниз, развеиваться не желало, хоть и казалось совершенно абсурдным, учитывая разницу в росте. Именно поэтому Риан так редко брал гнома в походы, но Бездна изменила всё. Она отвратительно влияла не только на Зосиэля, а и на Дейрана, Сиилу, Ланна и Арушалай, но оказалась бессильна перед ледяным спокойствием параликтора. И нет ничего удивительного в том, что именно он заметил неуместность благородного и почти святого Латверка в демоническом городе. С тем же успехом в Питаксе мог бы открыто проживать бард, распевающий язвительные памфлеты об Ироветти и спасающий от королевских приставаний хорошеньких девиц и юношей. Первое, что пришло бы в голову Риану, встреть он подобное чудо — подсадная утка, шпион, выполняющий тайное поручение короля по выявлению потенциальных мятежников. Латверк не прятался и открыто жил среди демонов, совершенно не боясь, что в любой момент его самого могут продать в бордель или просто сожрать, а значит… Аазимаркам будет гораздо безопаснее в Нексусе, в конце концов, кто платит — тот и заказывает музыку. Только что его кошелёк похудел на пятьдесят тысяч, ему и решать, что делать с девушками, а Латверк… Лучше бы он оказался демоническим шпионом или культистом, приносившим девушек в жертву Бафомету или Дескари, но это было бы слишком просто и так повезти Риану не могло. В голове упорно не укладывалось: аазимар, с небесной кровью в жилах — кровавый извращенец, насилующий тела и души. Мерзость в глазах Калистрии, чья священная оса сейчас ползёт по краю красной маски, скрывающей изуродованное лицо отчаявшейся и почти обезумевшей аазимарки, его несчастной сестры по вере, которой он помог бы, даже если бы это пришлось не по вкусу Длани. Но, к немалому удивлению Риана, Ангел не только не возражал, но и требовал покарать зло, скрывающееся под благообразной личиной потомка небожителей. Латверк оказался не только сдвинутым на всю башку маньяком, но и трусом, униженно ползающим у его ног, размазывая по лицу кровавые сопли и умоляя простить и дать ещё один шанс. Он клялся, что больше никогда, а Риан смотрел в пылающие яростью глаза Красной Маски и понимал, что смерть — это слишком просто и мало. Латверк заслуживает гораздо большего и… Внутри снова яростно вскипела безумная хаотичная волна, гораздо более мощная, чем прежде, накрыла Риана с головой и не повиноваться ей было невозможно, да и зачем? Сила вырвалась наружу бурлящим потоком, окутала тело аазимара, безвозвратно меняя его и превращая в золотоволосую красотку, которой будут так рады в «Десяти тысячах наслаждений». Идеальная месть во славу Неугасимого Пламени, чьи отблески так ярко пылают в глазах Красной Маски… Богиня действительно не оставила его даже здесь, её незримая близость и удовлетворение так остро ощущаются сейчас, что кружится голова и бешено колотится сердце. Это стоило потраченных денег и времени, и как хорошо, что он прислушался к Региллу, так вовремя заподозрившему неладное. Но наслаждаться божественной сладостью мести долго у Риана не вышло. Стоило только бросить взгляд на потерянное лицо Зосиэля, как в памяти тут же воскресла их встреча с Вирлонгом. Жрец первым заметил демона в чёрной маске, торгующего гладиаторами, а мгновение спустя уже стоял рядом с ним и буквально допрашивал, не выбирая выражений. Его глаза горели гневом и яростью, руки сжались в кулаки, а грудь ходила ходуном, и Риан прекрасно понимал — почему. Перед ними действительно был тот самый демон, утащивший Тревера в Бездну и продавший его на арену. Риан и сам не заметил, как положил руку на плечо Зосиэля и почувствовал, что жреца буквально колотит и он едва сдерживается, чтобы не броситься на ухмыляющегося Вирлонга. Драться с демоном сейчас не хотелось, да и Риан понятия не имел — не впишутся ли за своего все остальные работорговцы и охранники-даймоны, от одного вида которых делалось не по себе. Хрен его знает, удастся ли победить всю эту нечисть, ведь отряд просто-напросто не готов к грандиозной драке, а значит — слегка сжать плечо жреца и потянуть его к себе под насмешливым взглядом демона. Зосиэль безмолвно повиновался и последовал за ним к выходу из Рынка, но как только они покинули это проклятое место, жрец встал, как вкопанный, обернулся, глядя невидящими глазами прямо перед собой, а по его щекам медленно поползли слёзы. — Что с тобой? — спросил Риан, кладя обе руки на плечи жреца, и услышал глухое и полное боли: — Я… мне нужно исповедоваться… Помоги мне… Пожалуйста… — Конечно, — коротко ответил он, вовремя сообразив, что Зосиэлю просто необходимо выговориться, а потом слушал горячую, сбивчивую и полную отчаяния исповедь, каждое слово которой было воплощённой болью и отчаянием. Всё глубже погружаясь в чувства, переполняющие жреца, Риан думал о том, что должен был заметить раньше, насколько Зосиэлю плохо, но… На это его, бесчувственного похотливого чурбана, просто-напросто не хватило, он был слишком занят, чтобы вовремя услышать, увидеть и попытаться помочь, а значит — грош ему цена, как командору и… возлюбленному. Он утонул в собственных чувствах, не смог вовремя выбросить из головы предательство Голфри и мечты о мести, ослеп и оглох, и в упор не видел того, что творит с Зосиэлем Бездна. Не нужно быть гением, чтобы понять, насколько паршиво будет здесь жрецу богини красоты, достаточно просто думать не только о себе, а с этим у него как раз и беда. Он слишком привык к одиночеству и к тому, что любовник — это всего лишь постельная принадлежность, а любовь — красивая сказка для юных глупцов. Обжегшись на молоке, так усердно дул на воду, что едва не проморгал кризис, обрушившийся на Зосиэля и грозящий выжечь его душу, да и сейчас толку с него, как с козла молока. Он не священник и понятия не имеет, как исповедовать и утешать, единственное, на что способен — быть свободными ушами и жилеткой, изредка брякающей невпопад банальности, не способные по-настоящему успокоить. Священник никогда не ляпнул бы того, что сорвалось с губ Риана, когда Зосиэль на мгновение замолчал, переводя дух: — Разве Алушинирра так уж уродлива? По-моему, довольно живописное место… — Это не красота, это злая пародия на неё, — горько возразил жрец. — Все эти архитектурные излишества — как серебряная филигрань на пыточных клещах. Они не делают это страшное место красивее, а только подчёркивают его ужас и мерзость. — Зосиэль посмотрел ему в глаза и закрыл лицо руками: — Нет, что я несу… Я ведь жрец и должен быть сильнее этих греховных мыслей. Я должен быть непогрешим, должен помогать другим с их сомнениями, а не сомневаться сам! Да ещё и отравлять своим богохульством других. Прости, что вылил на тебя весь этот яд — я не должен был. Не имел права. — Перестань, — мягко произнёс Риан, привлекая Зосиэля к себе. — Однажды я уже сказал, что ты — не всесильное божество милосердия, помнишь? — Жрец кивнул, и он негромко продолжил: — Так почему сейчас ты снова отказываешь себе в праве на сомнения и слабость и коришь за то, что разделил свою боль со мной? — Не знаю, — тяжело вздохнул Зосиэль, по-детски вытирая кулаками покрасневшие от слёз глаза. — Я… — Мой маленький глупый мальчишка, — прошептал Риан ему на ухо, ласково поглаживая по спине и ловя осуждающий взгляд параликтора, — взваливший на плечи неподъёмный для смертного груз непогрешимости… — Спасибо тебе, — робко улыбнулся в ответ жрец, — Не знаю, как ты меня терпишь, и надеюсь, что у тебя не разболелась голова от всего того, что я наговорил. Но я правда очень благодарен тебе за то, что выслушал мою исповедь. Честное слово, мне уже легче, — он чуть отстранился и вновь окинул взглядом Алушинирру: — Мерзкое место. Но мы здесь, чтобы дать ему бой. Идём. Пока мы вместе, нам должно хватить сил.

***

Беспомощность отвратительна. Риан ненавидел её всеми фибрами души, ведь она безжалостно возвращала его в прошлое, превращала в избитого мальчишку, вышвырнутого из собственного дома. Но именно её он ощущал сейчас, глядя на тонко улыбающегося Зеклекса, только что сообщившего Зосиэлю, что встретиться с братом он, конечно же, может. В бою. На арене. Запоздалое сожаление о том, что помог тифлингу завладеть ареной в надежде на ответную услугу, и сдержал слово, не поддавшись хаотичной волне силы, диктовавшей совсем другое, ядовито вонзилось в сердце и на мгновение парализовало Риана. Этого краткого мига хватило, чтобы Зосиэль согласился на самоубийственное предложение, просто не заметив его осаживающего взгляда. Глаза жреца пылали решимостью спасти брата любой ценой, а перед внутренним взором Риана стоял Тревер — громадный, мускулистый и почти превратившийся в зверя. Шансов выстоять в этом бою у Зосиэля просто нет, если брат не узнает его и не откажется сражаться, но в это верилось с трудом. Риан видел нынешнего Тревера своими глазами и сильно сомневался в том, что мог бы победить огромного воина, так что говорить о жреце? Но сообщать об этом Зосиэлю и пытаться его удержать — бессмысленно. Он уже всё решил, и, похоже, уверен в том, что Тревер не причинит ему вреда. Наивный мальчишка, верящий в чудеса, смело шагающий навстречу собственной смерти, которого так… не хочется терять, но… Он бессилен помешать Зосиэлю и, если попытается остановить его сейчас — потеряет навсегда. Впрочем, шансов пережить этот бой у него и так немного, но жрец об этом попросту не знает. В его мире Тревер по-прежнему любимый старший брат, попавший в беду, а вовсе не потерявший человеческий облик гладиатор, почти разучившийся говорить. Вцепившись в дверной косяк, Риан смотрел в спину удаляющемуся Зосиэлю и ощущал, как всё сильнее холодеет внутри. Шансы на то, что он вернётся, исчезающе малы, и так жутко осознавать, что совсем скоро… — Проклятье, — прошептал Риан, впервые ощутив страх не за себя, а за кого-то другого. Это было совершенно новое, пугающее до дрожи чувство, которое он предпочёл бы не знать никогда. Почему раньше его не волновала смерть кого-то из любовников, а сейчас по спине течёт холодный пот и дрожат пальцы, хоть они с Зосиэлем ещё ни разу?.. Может, это влияние его силы, всё сильнее захватывающей душу? Скорее всего, так и есть, хоть прежде сила никогда не проявляла себя так, но… не любовь же это в самом деле! Этого просто не может быть, потому что он уже давно не наивный юный дурачок, верящий в сверкающие химеры, а от Зосиэля ему нужно только… Рёв трибун, приветствующих появившегося Лютого, заставил Риана вздрогнуть и впиться взглядом в спину жреца, кажущегося сейчас таким хрупким и беззащитным. Острое желание выскочить на арену и встать между братьями, охватило Риана, но от Винисов его отделяла прозрачная магическая стена, предусмотрительно установленная управляющим. Никто и ничто не должно мешать забаве, именно поэтому Зеклекс и не пригласил их на трибуны, а оставил здесь. Тифлинг пояснил это тем, что чемпиону не стоит рисковать собой, оказываясь среди пылких почитателей, жаждущих разорвать его на сувениры. Тогда Риан не придал значения этим словам, да и почти не расслышал их, охваченный тревогой за Зосиэля, а теперь было уже поздно. Он мог только беспомощно наблюдать за тем, как Тревер несётся на брата, высоко подняв сверкающий фальчион, а тот даже не пытается увернуться. Стоит неподвижно, словно оглушённый тем, каким стал его брат, а мгновение спустя фальчион опускается… Не зажмуриться Риан смог, титаническим усилием воли заставил себя смотреть, как жрец… поднимает тот самый щит, и… Он не слышал, что именно сказал Треверу Зосиэль, видел только, как тот замер, словно парализованный, а потом швырнул клинок на арену и крепко обнял жреца. Неужели чудо всё же случилось и в звере проснулся человек?.. Пожалуй, ещё никогда Риан так не радовался тому, что ошибся в своих предположениях, но мгновение спустя он уже не улыбался, ведь Зеклекс не собирался разочаровывать толпу и выпустил на братьев целую орду разномастных демонов. Сжав кулаки до вонзившихся в ладони ногтей, Риан наблюдал за боем, молясь Калистрии, чтобы сохранила живым хотя бы Зосиэля. И, похоже, в этот раз его услышала не только Сладостное Жало, но и Шелин, ведь откуда ещё могло взяться радужное сияние, окутавшее щит, который жрец передал брату? Яростный рык гладиатора прокатился по арене, и Тревер бросился в бой, закрывая собой брата и обрушивая на демонов сокрушительной силы удары. Смертоносная пляска стали, заклинания Зосиэля — убивающие врагов и врачующие раны Тревера, визг подыхающих демонов, восторженный рёв трибун и вот оба брата уже шагают к выходу: забрызганные своей и демонической кровью, помятые, но живые. Магическая стена растаяла, пропуская Винисов, и Риан с трудом удержался от желания порывисто шагнуть вперёд и обнять Зосиэля, прижать к себе и поцеловать на глазах у всех. Это было глупое, слюнтяйское, непозволительно сентиментальное желание, и слава богине, что у него хватило сил остаться на месте и молча ждать, пока братья подойдут поближе. Но отвести взгляда от Зосиэля он не смог. Забрызганное кровью лицо жреца сияло безграничным счастьем, и Риан невольно подумал, что ещё никогда не видел его таким и увидит ли? Сможет ли сделать таким же счастливым и наполнить глаза Зосиэля этим ослепительным светом? Братья подходили всё ближе — смеющиеся, словно мальчишки, и до сих пор не верящие, что всё закончилось. Отчаяние, слёзы и боль жреца, бессильная ярость и ненависть Тревера остались там, на залитой демонической кровью арене. Зосиэль сдержал слово и вытащил из Бездны того, кто был неотделимой частью его самого. Не задумываясь рискнул собственной жизнью, совершил то, на что сам Риан способен не был. Самопожертвование казалось ему смешным, пафосным и глупым, уделом романтичных идиотов, не ценящих собственную жизнь, словно в запасе есть ещё несколько. Впрочем, десять лет назад он и сам был таким — готовым умереть за Тео и свою любовь. Горькая чаша истины излечила Риана от юношеского идиотизма, казалось, навсегда, но… Как поступил бы он сам, если бы смертельная опасность грозила Зосиэлю, а времени выбирать и рассуждать не было? Остановил бы вражескую стрелу собственной грудью или позволил ей попасть в цель? Отвратительный вопрос, на который так не хочется отвечать, потому что себе не солжёшь, а правда… Но к демонам это всё! Не время и не место. Об этом он обязательно ещё подумает, когда решит, что делать с Тревером, возвышающимся сейчас над ним на целую голову и вопросительно смотрящим сверху вниз. Сказать что-либо Риан не успел, его опередил Зосиэль, громко воскликнувший: — Берегись, Бездна! Братья Винис снова вместе! Тревер, знакомься, это командор Риан, мой предводитель и… близкий друг. Если бы не он, я бы тебя не вызволил. — Значит, командор… — глухо протянул Тревер, окидывая его пронзительно-испытывающим взглядом. — Спасибо, что присмотрел за братишкой, пока меня не было. — Всегда пожалуйста, — ответил Риан, чуть улыбаясь и невольно сравнивая братьев друг с другом. Их делали очень похожими одинаково счастливые лица, но даже сейчас Тревер выглядел намного старше. Шрамы, конечно, украшают мужчину, когда эффектно пересекают бровь или щеку, не искажая черт, но, если их столько… Интересно, каким Тревер был до того, как Бездна оставила на его лице свою несмываемую печать?.. Этого уже не узнать, если только Зосиэль не покажет как-нибудь довоенные портреты брата. В любом случае, отряду такое подкрепление не помешает. Вот только… чего хочет сам Тревер? Возможно, он давным-давно мечтает только о доме, и не стоит слёту зачислять его в соратники? Риан снова перевёл взгляд с Тревера на Зосиэля, увидел, как тот все это время смотрит на брата, и в сердце неприятно кольнуло. Ясно, как день, что если бывший гладиатор решит вернуться домой, то отпускать придётся двоих. Слова «кровь не водица» всегда казались Риану полнейшей чушью, но сейчас перед ним стояло живое их подтверждение. Братская любовь… Та самая, которой он не знал никогда, соединяла этих двоих тысячами незримых нитей. Если попытаться разрубить их сейчас, когда братья наконец-то нашли друг друга, больно будет обоим, а светлые улыбки снова исчезнут. Зосиэль так долго и упорно к этому шёл, а надежда столько раз сменялась беспросветным отчаянием, бороться с которым было всё сложнее. Так разве можно сейчас лишить его этой непонятной Риану всеобъемлющей радости и счастья? Нет. Да, это станет концом их с Зосиэлем отношений, поскольку одной Калистрии ведомо, доживёт ли до конца крестового похода его разжалованный командор, но это будет правильно. Лучше так, чем снова видеть печаль в глазах жреца и непреходящую тревогу за Тревера, которому придётся учиться жить заново. Вернуться не только телом, но и душой, без помощи Зосиэля будет намного сложнее — слишком уж сильно обожгло Тревера пламя войны. Поддержка жреца нужна ему гораздо больше, чем Риану, а без целителя отряд не останется. Граф Арендей в этом столь же хорош, как и в ухаживаниях, а значит, уход братьев Винисов не скажется на общей эффективности их небольшого войска. А всё остальное неважно. Да и… всё, что ни делается, к лучшему, ведь вряд ли у них с Зосиэлем могло что-то получиться. Слишком они разные, чтобы стать по-настоящему счастливыми, а там, в далёком солнечном Андоране жрец быстро забудет о нём и обязательно найдёт новую любовь. И совсем уж замечательно, что зайти слишком далеко они не успели, а значит, расстаться будет гораздо проще. Обоим. И хватит жевать сопли, изображая глубокую задумчивость, самое время спросить у братьев, выжидательно смотрящих на него: — Ну, и что думаете делать дальше? И услышать от Зосиэля ожидаемое, но почему-то больно и неприятно уколовшее: — Что скажешь, Тревер? Домой? По-моему, ты на этой войне уже навоевался. Ты? Не мы, а ты? Послышалось, что ли? Но нет. Неужели жрец действительно готов отпустить брата одного и остаться?.. После всего, что ему пришлось пережить, разыскивая и спасая Тревера? После этого кошмарного боя на арене, в котором они уцелели не иначе как чудом? Странно… всё это очень странно и… — Домой… — Тревер медленно произнёс это слово и решительно потряс головой. — Нет. Я не имею права вернуться домой, пока мой братишка льёт кровь в боях. — Значит, будем сражаться вместе до самой победы, — облегчённо улыбнулся Зосиэль, кладя руку на плечо брата, и Риан понял — он ждал ответа с не меньшим напряжением, ведь эти слова Тревера избавили его от выбора, который так сложно и больно делать. — Вот и отлично, — Риан невольно улыбнулся и сам, переводя взгляд со жреца на бывшего гладиатора. — Добро пожаловать в отряд, Тревер. — Спасибо, командор, — изуродованная рука воина поднялась в жесте, от которого он давно отвык — армейском салюте. — Да, брат. Мы победим их всех — а потом домой, — уверенно произнёс Зосиэль, опуская вторую руку на плечо Риана и притягивая их обоих ближе к себе, невольно давая понять, что оба они — та часть его жизни, без которой невозможны эта самая жизнь и настоящее счастье.