Prisoner of eternity.

      Лифт едет вверх, на циферблате медленно растут числа, —«6..7..8»       Чуя не замечает, как от стресса, пережитого сегодня: примерочная с Кое, организовка сервиса ресторана, контроль и распределение персонала, нескончаемая беготня, приём гостей; его разум начинает мутнеть, он не видит, как двери лифта раскрываются, а потом из памяти стирается даже то, как он входит в квартиру, гладит кота, как вещает пальто.       Ощущение потерянности, которое как по щелчку пальцев, остановилось только под горячими струями воды, до смерти напугало Накахару.       Он давно так себя не ощущал.       Обычно все действия остаются в голове, но сейчас он не может вспомнить ничего, кроме каких-то отрывков, смутных, замыленных, что приводят его в полнейшее замешательство, заставляя оглядываться по сторонам.       Знакомые стены душевой и уйма всяких шампуней, гелей, масок для волос, и мысль, что на миниатюрном столе около ванны лежат приготовленные ему вещи и полотенце, — его успокоили. Стало просто дышать, думать и даже страх, что ещё недавно въелся в кожу иглами из-за чувства потерянности, изчез.       Ошибки быть не может, он дома у своего напарника, однако Чуя откровенно не понимал, что здесь делает и почему не помнит даже того, как снял одежду, как её сложил в стиральную машинку.       Он ничего не смог прокрутить в голове, не было ни одной связной мысли как так вышло.       «Я так устал? Почему ничего не помню…»       Скорее всего Рене подгоняла его к тому, чтобы тот принял душ и переоделся в чистое, но он сейчас не способен вспомнить как и когда всё это происходило, ведь в голове всё ещё крутились какие-то числа: будь то число гостей, блюд, время подачи.       Сегодня он жил по минутам, поэтому, когда надобность смотреть на часы пропала, то и Накахара тоже испарился в этот момент.       «Я даже не помню разговаривал ли с Аморен после банкета…о чём мы говорили? Говорили ли вообще? Ох, нет, это не важно, главное, что я здесь и смогу провести с ней время.»       За последние несколько дней, проведённые в уюте у Рене, Чуя забыл об одиночестве, о скуке, что поглощали его каждый вечер за бокалом вина, возможно, если бы они раздельно поехали по домам этим вечером, то он всё равно приехал поздно ночью с бутылкой красного полусладкого, сбавить стресс. Он всегда искал компанию где-то в барах, но чаще всего был так вымотан, что ему ничего не оставалось, кроме как сидеть одному дома и просто запивать свои социальные потребности.       Тем более сегодня помимо обыденных чувств, прибавилась ещё и ревность. Всё становится слишком очевидным, прозрачным как и для него, так и для других. Страсть и ревность, тепло и нежность, что он испытывает к своему напарнику, находясь рядом или врозь, — запретный плод, которого он не должен был вкусить.       Любовь для человека из криминальных кругов это прямая дорога в ад. В ад страха, вечных переживаний за свою избранницу, сомнений и рисков.       Если бы они были обычными людьми без своих скелетов в шкафу, то как бы всё сложилось?       Он вышел из ванны, ещё постоял, посмотрел на свои ноги, всё ещё чувствуя усталость, нежелание что-либо делать, рукой провёл по запотевшему зеркалу, чтобы разглядеть своё отражение.       В ванной раздался глубокий вздох.       Он увидел свои уставшие глаза.       Совсем высушен изнутри.       Но из-за чего? Ведь это было его не первое мероприятие, верхушки часто что-то открывали для себя, чтобы продвигать организацию на другом уровне, но сегодня было слишком много влиятельных людей, ошибки были просто недопустимы, и в какой-то степени Накахара чувствовал ответственность за всё, что касалось вечера.       «Перенервничал? Да нет, невозможно,» — лениво вытерся и вышел из ванны, забрасывая полотенце на шею. С мокрых волос капала вода на сухую одежду. — «Тогда что же не так? Почему я так себя чувствую? Старость напала? Ну да, с кем поведёшься того и наберёшься.»       В зале его ожидала до обыкновенного простая картина; кот точит когти об диван, а Рене читает какую-то потрёпанную временем книжку, посматривая в телефон, что лежит у неё на коленях, всё это освещается приглушённым светом ламп.       — Рене, — позвал он её тихо, но достаточно, чтобы она его услышала, однако никакой реакции не последовало от девушки. Только Самаэль навострил уши и подбежал к юноше, обтираясь об его ноги.       Накахара неспешно подошёл к ней, сел рядом, плечом к плечу, и слегка наклонив голову:       — Ты игнорируешь меня? — прошептал ей на ухо, тихо, голосом умирающего.       Она всем телом дёрнулась, испугавшись сама и всех, кто был рядом с ней.       — Ты что-то сказал? — она поворачивается к нему полубоком, он видит её так близко, что на секунду теряет собственную цепочку мыслей, а заглядывая ей в глаза нутром понимает, что даже сейчас, сидя у него перед лицом, она где-то далеко, о чем-то думает и будто бы не с ним.       — Я не сколько раз позвал тебя, ты не слышала? — он хмурит брови так, что между ними на лбу появляется вмятина, а глаза прищуриваются, пытаясь найти ответ на поверхности, но это было изначально провальным делом, поэтому он опускает голову, сдается, его дыхание касается её ушей, Рене перестаёт листать страницы книги, и совсем замирает, когда он ложит голову ей на плечо, обхватывает одной рукой ее талию, а его тёплые губы нежно трогают её ключицы, затрагивают шею. — У тебя что-то случилось?       — Нет, — её дыхание ровное, а голос тихий, но уверенный, поза расслабленная. Первая атака Чуи заканчивается провалом, потому что вместо неё смущается нападавший, но не сдаётся.       — Ты мне врешь, — поднимает голову и целится в мочку уха, чуть прикусывает.       Девушка почти рычит, когда глубоко вздыхает, но не откладывает телефон и книгу, остается сидеть с ровной осанкой.       — Ты не устал? — мягко говорит она, слегка сжимая губы, его горячее дыхание все еще касается ее уха и шеи.       — Очень устал, — шепчет едва различимо, когда опускает голову ей на плечо, но только для того, чтобы наконец заглянуть в книгу, от которой она не может отрываться, и если отрывается, то только для того, чтобы посмотреть в телефон. Но на страницах желтой пыльной книжки он ничего не разобрал:арабские символы, записи сначала на этом языке, потом на совершенно другом, но почерк тот же. В телефоне тоже самое, переписка на совершенно другом языке и поэтому он ничего не мог вынудить для себя, но единственное, что Чуя был в состоянии понять, это лишь одно слово, имя человека, с которым переписывалась Рене.       Аморен разворачивается к Накахаре, спокойно ждёт, позволяя напарнику что-то для себя вычитать:

Alaric

message supprimé

22:07

Pourquoi tu ne réponds pas? C'est lui, non? Ce garçon, le plus jeune fils d'un scientifique. 22:07 Eh bien, je peux me tromper, donc pas l'essentiel 22:08 Au fait, la rencontre avec ton patron a été couronnée de succès, le contrat a été signé et je vais au Vatican pour m'occuper de K. 22:08

Comment l'as-tu reconnu?

23:36

Ce n'était pas difficile. Je connaissais son frère, j'étais son mentor, et mon père, mais ce qui m'étonne, c'est que tu sois très dévouée à la cause d'Oakman, même après avoir quitté le clan, rompu les liens, tu as trouvé ce garçon. Tu te sens responsable de sa vie?

Oui.Contrairement à toi,j'ai une conscience.

Oui, c'est une caractéristique du monarque, pas de son vassal. La responsabilité est sur vos épaules, conservateur, et que ferez-vous ensuite avec lui? Tu veux utiliser, ou essayer de tuer?

Ce n'est pas tes affaires.

ok, j'ai compris, mais je peux t'appeler de temps en temps?

Non.

Pourquoi ça?Parfois, il est agréable de parler à quelqu'un qui vous connaît et vous comprend bien, des conversations amicales guérissent l'âme.

Vous n'êtes pas un ami pour moi, mais un cauchemar, tout à propos de vous - comme un mauvais rêve sinistre.

      — Так вы обменялись телефонами, — Накахара поджимает губы, пытаясь унять свои импульсы, делает голос более спокойным, чем хотел бы на самом деле. — Да у вас переписка в самом разгаре. Значит, я тебе помешал?       — Нет, он просто кошмарит меня, как хочет, — Аморен перевела взгляд в телефон, увидела ещё одно сообщение: «Mais tu es pour moi comme un doux rêve, un rappel de mon ami, de notre époque avec lui de tout pouvoir, comme nous tirions Constantin par les fils, Oh mon âge d'or, mes meilleures années.. и выключила железку с глубоким вдохом. — Совсем дед умом тронулся.       Она заметила как Чуя поменялся, его лицо и речь, даже поза. Она слишком хорошо понимала этого человека и слишком долго живёт на этом свете, чтобы притвориться дурой и не заметить очевидного.       — Поверь, в нашей переписке нет ничего приятного и достойного твоего внимания, — мягкий голос женщины сладок, как мед.       — Но ты разрывалась между ним и книгой, значит там было то, что всё же достойно твоего внимания больше, чем я, верно? — его голос вторит ей, приторный, сладкий настолько, что Рене не может сдержать улыбки, в какой-то особой нежности прищурить глаза. — Тебе смешно?       — Нет, ни капли, — качает головой, чувствует на себе его взгляд, что пытается прочитать её эмоции, но всё безуспешно. Ее лицо вновь стало задумчивым, и атмосфера вокруг тяжелой. — Прости, что проигнорировала тебя, но на то была причина…прошлое всплыло в настоящем, старые раны вновь обнажились и я, — недоговаривает, когда прикусывает губу, пытаясь скрыть необъяснимую для Накахары вину, что покачивается в её глазах, как маятник, медленно и истязающе. — Позволь мне разобраться кое с чем, а пока иди спать, я скоро приду, хорошо?       На смену его недоумению и раздражению приходит какое-то волнение, ведь впервые Рене смотрит ему не прямо в глаза, а куда-то вдаль, обычно ей нужен контакт, но сейчас что-то не так.       Он, одурманенный её недосказанностью, кивает, теряясь и путаясь в том, что хотел сказать, мысли не вяжутся, язык не говорит. Он впервые видит подобный взгляд у своей избранницы, которая казалась ему далёкой до сложных людских эмоций.       Рене провожает его взглядом до спальни, слышит как закрывается дверь, а после вновь погружается в себя, утыкаясь в одну точку, сотни мыслей крутятся в её голове, сотни голосов, что она вспоминает, роясь в своей памяти, выкладывая по крупице своё прошлое в разрушенном многолетними пытками и гипнозом хранилище всех воспоминаний.       Она начала с самого конца, отматывая и вспоминая каждую часть сегодняшнего ужаса.

***

22:07

      В лифте раздражающим писком пришло новое сообщение, оно было от Аларика. Совсем короткое, что тут же было удалено самой девушкой, чьи пальцы едва прикасались к экрану телефона. А потом ещё несколько появилось за ним, на которые она ответила только спустя час, когда пришла в себя.       Туманное состояние Чуи возникло из-за Аморен, что отключила его сознание, позволяя себе потерять лицо, остановить все мысли и даже ритм сердца из-за одного лишь сообщения:

«Numéro 258?»

      Сердце, что и так еле стучит в её грудной клетке, вовсе перестало биться, в какой-то момент Рене поняла, что её глаза широко открыты и руки, что держат телефон, мелко дрожат. Она присела, закрыв рукой рот, чувствуя, как тошнота подходит к горлу.       Номер 258 — финальный продукт, представленный на официальном собрании старейшинам, до него в лаборатории полегло больше, чем было написано в отчётах. Его имя известно только его отцу, Доктору Оукману, и Рене видела этого подопытного лишь раз, и то через толстое стекло.       Неожиданно для себя она вспомнила тот день, когда Эндрю отчитывался перед ней за каждый использованный грамм препарата, вспомнила, что он говорил и в каких дозах препарат начали вводить номеру 258, но, в отличие от всех, 258 не умер спустя минуту-две, и через месяц его не нашли в изоляторе без признаков жизни. Показатели были выше в половину, чем у остальных.       Глазами, полными ужаса, она посмотрела на стоящего рядом Накахару, что стоял с едва открытыми глазами и совершенно выключенным сознанием.       Рене даже вспомнила свои мысли в тот день, когда она впервые увидела его, совсем юного мальчика, через толстый слой стекла, то как она назвала его чудом:       — «Чудо, что он борется за свою жизнь…если этот мальчик умрет, если бы ты, Эндрю, чуть ошибся в расчётах, то боюсь, мы бы не пришли к тому, что имеем сейчас… Мы заходим всё дальше и дальше, и не далёк день, когда 258ой полностью примет фрагмент, верно? Я уже чувствую отчаяние, ведь знаю, что будет после.»       И точно Эндрю что-то сказал в ответ, сухо и кратко, но Рене не может этого вспомнить. Он, стоя у нее за спиной, чье бледное лицо она видела на стекле, чьи сухие глаза были так же устремлены на подопытного, и чей голос был уставшим и холодным, в ее воспоминании Эндрю Оукман подобен миражу, который она обязана вспомнить, вновь придать форму давно умершему призраку ее прошлого.       Будучи уже дома, отправив Накахару в душ, Рене принялась искать свой дневник, истерически искать страницы с датой, когда начался весь этот проект.       Она до последнего не верила в это, до последнего отрицала, что ее напарник – тот самый 258 подопытный, до последней секунды в её сердце бушевало недоверие к своей памяти, будто бы сейчас она не могла верить даже себе, пока не открыла нужную страницу.       14:16,03.17. Идёт 48 день моего кураторства на базе Йокогама-Токио. Из всех присутствующих военных хирургов один притягивает мой взгляд. Оно и понятно. Единственный, у кого изо рта ещё не пошла пена, ну или кровь из носа, кто ещё не падал в обморок и не пытался сбежать. Его имя Эндрю. Доктор Эндрю Оукман. Он молодой, но ответственный и опытный учёный из США, как я поняла позже в наших диалогах он не многословен, не говорит по пусту, его отчёты лишены эмоций, он профессионал. Я уже и посчитать не могу сколько потерь и неудач мы понесли только за эти два месяца, но на его лице не было разочарования, будто бы он этого ждал. В нём нет юношеского максимализма, он знает через что придётся пройти, чтобы заполучить желаемое.       На обратной стороне страницы был запечатлён этот мужчина неказистыми, но уверенными мазками карандаша, что передали всё от помятости его одежды до щетины. Прямые волосы, что были завязаны в хилый хвостик на затылке не резинкой, а вовсе какой-то тканью, брови впавшие в глубокую задумчивость и его глаза, что совсем позабыли о наличии сна в жизни.       — Вы совершенно отличны друг от друга. Будто бы ты и вовсе не его сын. Твой старший брат более похож на него, чем ты, — тихо бормотала Рене себе под нос, пальцем водя по линиям на бумаге, ее губы даже тронула печальная улыбка, а глаза защипало.       20:42,04.18. Я попытаюсь каждый месяц писать сюда, но не обещаю. Из нового – Эндрю оказался хорошим человеком, с ним многое можно обсудить, крайне разносторонний человек, чем-то его характер напомнил мне Жаннет.       08:49,05.25. Умер очередной ребенок, Эндрю даже не дрогнул, многое в нем меня восхищает, его стремление к цели и мужество, но и ужасает, ведь умираю безвинные дети.       21:10,06.02. Очередная потеря, я вижу как Эндрю в этой битве медленно ломается, его человеческая душа, кажется, достигла придела и скоро точно мне придется залезть к нему в душу, чтобы понять его и помочь, иначе он потеряет себя.       17:29,07.29. Он стал больше говорить со мной о своих страхах, о своей жизни. Во многом мы похожи, но и разнимся так же во многом. Его покойная жена, биолог из Японии, родила ему двоих сыновей, но как он мне сказал, мальчики тоже не долго жили, даже детство у них не было полноценным, оба долго болели и умерли. Я никогда не имела своих детей, лишь было дозволено мне воспитывать чужих, но это не помешало мне представить как ему было больно потерять сразу двоих мальчиков, безвозвратно. Помню как умерла Руа в 1844 году, я так боялась, что она не вернется ко мне, что кровь моя не подействует, не обратит ее, и когда она открыла глаза, я не могла поверить своему счастью, даже была рада, что мы не простые люди, но мое сердце каждый раз замирало, когда кто-то из моих детей умирал, страх за них никогда не оставлял меня. Я боялась представить какого сейчас Эндрю, он потерял свою семью, своих близких, навсегда и навечно. За что он борется дальше, ради чего живет? Мне неведомы его мысли.       02:53, 06.27. Прошло чуть больше года, все приготовления подходят к концу. Всё чаще я вижу Эндрю дрожащим то ли от волнения, то ли от возбуждения, видимо, мы уже не финишной прямой. Такое поведение естественно, ведь он — гений на пороге открытия.       06:25, 09.07. Нет. Всё не так. Мои глаза меня обманули. Он дрожал от страха. На кону стояла не его честь учёного, не интерес и предвкушение к тому, чтобы быть создателем чего-то невероятного и даже не его жизнь. Его семью втянули в эксперемент. Его уверенность была вынужденной и в свои силы ему нужно было верить, ведь ему предстояло совершить невозможное, даже в моём понимании. Первое, это «воскресить Бога», а второе — совершить детоубийство, ведь его сын, что станет трансцендентном, носителем фрагмента F.D.M и запечатает в себе существо разрушительной силы, лишится страха, своей «смертной плоти», — это значит, что он никогда больше не признает людей близких ему по крови. Знакомых или родственников, никого не останется в его сердце. Все бессмертные существа умом или телом теряют эти эмоции, грани, теряют здравость своих чувств и мыслей. Будь то запечатаный Бог в человеческом теле, что только через какое-то время начнёт стареть, или же бессмертный, чье тело неизменно, всё пропадает. Это и называется возрождением, бессмертием.       01:27,21.07. Старший сын Доктора Оукмана, как я узнала от Аларика, уже проходит учения в Париже, точнее в его подполье. Шпионаж, маскировка, убийства, пытки. Из хорошего ничего, но он ведь человек. Частично трансцендент, но человек. В эти подвалы никогда не ступала нога человека, тем более юного мальчика. Зверство. Мало сочувствия, мало слов, что я хочу сказать, дабы утешить его отцовское сердце, в котором, я уверена, не только страх, но и ужас от столкновения с подобными вещами, нет, пытками, ведь каждая сделка старейшин, каждое их действие — это насилие.       10:29,08.08. Они избавились от этого выдающегося человека. Моего друга. Все мои силы я отдала на его спасение, но меня никогда не было достаточно, чтобы противостоять им. Но Эндрю стал моим шансом, зерном, что посеет истинный хаос.       И тогда куратор, Аморен Валуа, бежала со всеми документами, не позволила союзу продолжить работу, свалив ее на другого ученого, предоставив ему все готовое, все дозы и инструкции, она забрала все, ведь знала, что именно так можно закончить это дело. Только она и Эндрю знала все нюансы, а в отчетах она специально не писала ничего конкретно, лишь результаты, некоторые дозировки, которые никогда не были точными, были ошибочны, но с виду никто ничего не мог сказать, поэтому, казнив Эндрю Оукмана, никто не мог даже подумать, что отчеты полный фальшь, а их княгиня решится на предательство, сбежит и оставит их с носом.       И номера 258 она не могла тогда забрать, ведь совершенно не была с ним никак связана, смысла в его похищении она не видела, да и ей было выгодно оставить мальчика, в чьем теле бомба, что рванет в тот момент, когда препарат будет введен неправильно, его сознание проснется и он уничтожит все на своем пути. Она предполагала, что он умрет и желала ему быстрой смерти, ведь без отца и матери в этом мире его никто не примет, никто не ждет.       Она покинула гостиную, когда первые лучи солнца коснулись ее ног, она слабо повернула голову к окну и медленно моргнула, смочив засохшие глаза, что все это время были неподвижны, как и она сама.       Все ее чувства обострились, когда она поняла, что ушла на какое-то время в себя и мир для нее замер, первое, что она услышала, это как кот лижет на кухне какой-то пакет, а с спальни раздается тихое, равномерное дыхание мужчины.       Рене тихо поднимается, мягкой поступью направляется сначала на кухню, спугивает со стола своего питомца, потом в ванную, переодевается в пижаму и идет спать.       Приоткрывает дверь и видит спящего Чую Накахару, номера 258, что обняв подушку, закрутившись в одеяло, как в яичный ролл, спокойно спит, но стоит ей приблизиться к нему, как он открывает глаза и поворачивается к ней лицом.       Рыжие волосы торчат в разные стороны, но он ясно смотрит на нее так, будто бы и не спал, Чуя понимает, что во сне смял все одеяло под себя, поэтому быстро размотался, поправил подушки и, сев на колени, ждал пока Рене займет теплую часть кровати, которую он нагрел.       Только тогда, когда она открывает одеяло и ложиться на спину, впуская Чую в свои объятия и приглаживает руками его волосы, он краем глаза замечает, что в комнате значительно светлее, чем ночью, значит сейчас скорее всего уже утро.       — Ты, — его голос охрипший ото сна, он тут же прочищает его, сжимает девушку крепче, чувствуя вновь из ниоткуда взявшиеся чувство ревности. — Все это время переписывалась с тем мужчиной? Всю ночь?       — Нет, просто читала свой дневник и много думала, много, очень много…о прошлом, — ее голос настолько слаб, что на мгновение Накахара ослабляет хватку и даже чуть отстраняется.       Его сонные голубые глаза встречают ее — высушенные и уставшие карие, она будто бы все это время переживала глубокую печаль, но и плакать не могла, будто бы давно в ней иссякли слезы.       Он обхватывает ее лицо двумя руками, медленно и мягко целует в виски и лоб, притягивает ее к себе, и они вместе садятся на кровать.       — Рене, — голос его взволнован, встревожен, он берет ее руки в свои и мягко сжимает. — Я никогда тебя такой не видел. Умоляю, скажи мне что происходит.       Рене смотрит на него, пытаясь уловить какую-нибудь черту от его отца, но даже их голубые глаза в корне отличаются.       — Я много совершила ошибок, много крови на руках моих, — она смотрит на него почти что жадными глазами, будто бы разглядывает незнакомца. — Многие вещи, что случаются со мной, я воспринимаю, как наказание за свои грехи, за всех тех, кого убила, предала, и кого не смогла защитить, помочь, поэтому оглядываясь назад со мной часто происходит то, что ты сейчас наблюдаешь. Я о многом сожалею в своей жизни, о многих тоскую и если кого-то вновь обретаю, то страшно всегда боюсь потерять.       Что-то холодное капает с ее глаз, прямо на руки Чуи, которые держат ее ладони.       — Я боюсь потерять тебя, — ее голос слегла надламывается, как от резкой и тупой боли, в глазах плескается такая горечь, а одинокие слезы бегут по ее щекам. — Je suis coupable devant toi, tellement coupable, ta vie a été détruite à cause de moi, à cause de mon clan.       — Рене, Рене, послушай меня, —Чуя сгребает ее в охапку и обнимает так крепко, что она не может даже подумать о том, чтобы вырваться из его рук. — Я могу не знать всего, не понимать твой французский, что ты мне говоришь, но я лишь хочу сказать, что я буду рядом, — он чувствует как она цепляется за него, тихо плачет на его плече, но слушает, притихает. — Только позволь мне быть рядом, позволь выслушать тебя сразу, не нужно копить все в себе, молю тебя, Рене, будь со мной честна, просто говори что хочешь, только не молчи, не уходи, ты поняла?       Через какое-то время она дает свой ответ, выдыхает в его шею:       — Да, мon miracle, я поняла тебя, — и только тогда он позволяет себе расслабить руки и выпустить ее, но ненадолго.       — Что значит это мо..ми-чтототам? — недоумение на его лице вызывает у нее слабую улыбку.       — Мое чудо, — мягко губами касается его щеки, совсем невинно, будто бы дарит поцелуй ребенку, а не своему любовнику. — Ты чудо, дар всей моей жизни.       — Ну все, хватит, давай спать уже, — он краснея, опускает голову на подушку, одной рукой тянет на себя Рене, та падает ему на плечо, прикрывает глаза, а он утыкается в ее макушку щекой и ждет, пока жар с его лица сойдет, прежде, чем закрыть глаза и погрузиться в сон.       — Mon fleur, mon douce, mon chaton, mon ourson, mon amour, mon poussin, mon foi, mon ange, mon lapin, — но под ухом все равно слышит, что она тихо и мягко что-то вновь говорит ему на французском, и что-то Накахаре подсказывает, что mon – это мой и другие уже слова значат какую-то милую вещь, и от этой мысли он краснеет еще пуще прежнего.       — Черт, Рене, — пыхтит он. — Если ты сейчас не успокоишься и не уснешь, я уйду на диван.       А дальше тишина, святая тишина, в которой он слышит лишь топот маленьких кошачьих лапок, которые прыгают к ним на кровать и затихают где-то между ногой Чуи и Рене. Сначала засыпает Самаэль, следом Рене, а после них уже и отважный мальчик, что не побоялся угрожать чудовищу всей своей жизни уходом на диван.