#summertime_sadness

— Это оно? — Юнхо осторожно заглядывает в пустоту. Хонджун подходит ближе, поправляя колчан со стрелами — лямка успела натереть плечо. Неизвестно, сколько дней, месяцев, лет — они в пути. Он следовал за ощущением — и чувствовал, что цель близка. — Мы находимся на краю мира, — задумчиво бормочет Хонджун, — в точке, за которой уже нет даже прошлого. Так что, полагаю, да, это оно. — Жутко, — вздрагивает Юнхо, отступая и оглядываясь. — Ты уверен, что оно того стоит? — У меня нет выбора, — меланхолично зевает Хонджун, садясь — если можно вообще оперировать такими понятиями в плоском мире. — Или его душа, или моя. Устроим привал, прежде чем бросаться в неизвестность. — Как думаешь, что там? — с любопытством вопрошает Юнхо, располагаясь рядом. Хонджун вынимает из поясной сумки флягу с водой. — Понятия не имею, — по крайней мере, честно; Юнхо усмехается, принимая сосуд и отпивая. — Мы уже минули Большой взрыв, — он не глядя указывает за спину, — а что было до него... Ну, как минимум, там нет ни пространства, ни времени как таковых, — он разминает затёкшую шею. — А мы сможем там существовать? — недоверчиво уточняет Юнхо; Хонджун вынимает из кармана кусочек пламени, что он захватил, когда они проходили мимо Икара, и создаёт из него костёр. — Я похож на того, кто возвращался из эпохи «до существования этой Вселенной»? — хмурится он, устремляя недовольный взгляд на собеседника; тот смеётся дружелюбно — его смех распространяется волнами плотно сжатой материи. — Ты похож на того, кто повидал очень много, — Юнхо пристраивает подбородок на ладонь, взирая на Хонджуна с искренним восхищением. — Сколько ты уже выполнил контрактов на поимку душ? Миллиарды? — Сто восемь миллиардов, если округлить, — он кидает в костёр сжатый газ — стремительная вспышка процесса расширения вынуждает его вздрогнуть. Юнхо поражённо качает головой. — Но мне не доводилось заходить так далеко в своих поисках. Эта душа... Очень смелая и отчаянная. Искать её в сингулярности — как иголку в стоге сена. Она, по видимости, предпочтёт исчезновение жизни по законам этого мира, — с печалью в голосе завершает Хонджун и ставит кастрюлю над пламенем. Ему ещё не доводилось готовить в одномерном пространстве, хотя вряд ли это сильно отличается от того же процесса в трёхмерном или двумерном. — И ты не боишься исчезнуть тоже? — в интонациях Юнхо проскальзывает тревога. Хонджун молчит некоторое время — которое здесь мчится стремительно быстро. — Знаешь, где находится настоящий край мира? — произносит он вместо ответа; Юнхо отрицательно мотает головой. — Здесь, — Хонджун тянется к нему и прикасается кончиком одномерного пальца к его такому же одномерному лбу. — В твоём представлении о нём. До тех пор, пока ты ограничен в представлениях, мир имеет границы. Но если тебе удастся выйти за пределы самого себя — что же, полагаю, ты станешь Богом. Юнхо слушает внимательно; осторожно перехватывает его кисть и прижимается к её тыльной стороне губами. Хонджун подавляет тяжёлый вздох; руку из оков вызволяет и возвращается к готовке позднего — или, правильнее будет сказать, очень раннего? — ужина. За трапезой Юнхо рассказывает ему о своей прошлой жизни; Хонджун преломляет хлеб и превращает воду, что была во фляге, в вино — методично и верно спаивает Юнхо, заботливо укладывает его спать, целует в макушку, желая спокойных снов; подхватывает свой арбалет, колчан с серебряными стрелами — и, взглянув на юношу в последний раз, подходит к краю: набирает полную грудь плотно сжатого кислого воздуха и прыгает в пустоту.