#summertime_sadness

Больше. Юнхо всегда требовалось больше. Больше успеха, больше внимания, больше побед. Нельзя сказать, что он остервенело гнался за ними — скорее, зачастую ощущал, что достигнутого недостаточно. Кажется, это зовётся амбициозностью? И считается хорошим качеством. Сам про себя Юнхо думает, что просто алчный, жадный, чересчур требовательный, но до тех пор, пока это играет ему на руку, всё в порядке. Ему и раньше доводилось видеть Хонджуна раздетым. В конце концов, они часто жили вместе во время туров, да и в целом им всем приходилось так часто менять на бегу одежду для съёмок и концертов, что уже привыкли к бледноте кожи и очерченным худобой рёбрам. Однако есть большая разница между телом обнажённым и телом полуприкрытым: с первым уже ничего не поделаешь, это, так сказать, вещь в себе, а вот второе манит, игриво просит избавить его от последних крох одежды и нередко становится причиной… определённых неудобств. Юнхо, наверное, мог бы диссертацию на эту тему защитить — настолько всё серьёзно. И если Хонджун Раздетый выглядит слегка несуразно, забавно и бесконечно мило (с точки зрения Юнхо), то Хонджун Полуобнажённый… ну, в первую очередь, горячий. Соблазнительный. Желанный. Добавьте к этому списку ещё то обстоятельство, что он невероятно талантливый и чертовски умный — хорошие сны Вам гарантированы. Не благодарите. Положив голову на плечо читающему что-то в телефоне Хонджуну, Юнхо обводит взглядом просторный зал, от скуки качая обтянутым выразительно чёрной кожей бедром: их с хёном индивидуальная съёмка уже закончилась, но предстоит ещё групповая, так что они ждут оставшихся. Да уж, занимательная фотосессия им выпала: и года не прошло с дебюта, а уже контент строго для тех эйтини, что достигли возраста совершеннолетия. Впрочем, это интересно — когда б ещё им всем предоставилась возможность лицезреть Хонджуна с бесстыдно открытой ключицей и почти что голыми плечами? Мечта, одним словом. Юнхо наблюдал за ним во время его съёмки. Красиво: то, как он пронизывал взглядом камеру, умудряясь при этом оставаться совершенно спокойным; то, как он прикусывал ноготь по просьбе фотографа, совращая — Юнхо считал количество сердец на его рубашке, дабы отвлечься, когда Хонджун ненароком посмотрел на него, не выходя из образа, и Юнхо позорно сбился. Пришлось отвлечься на оператора, иначе его мысли приняли бы совершенно неприемлемое русло. Хонджун тяжело вздыхает, выпрямляясь, и Юнхо отстраняется, не стесняя его движений, уставившись на тонкую шею, которую тот неумело пытается размять. Он не спрашивает — знает, что ему можно: аккуратно за плечи обхватывает, немо прося развернуться, и, устроившись удобнее, принимается их массировать. Хонджун расслабляется не сразу: мотает головой, алые пряди поправляет, ёрзает — не умеет сидеть спокойно, и Юнхо ладонями обнимает его шею, вынуждая держать голову прямо и ласково место под ухом потирая. Небрежно застёгнутая рубашка так и стремится сползти вниз, и он стягивает ткань ниже, чтобы не мешала, не путалась; позвонок проступает неуверенно, возвышаясь над пологим оврагом, скользящим к пояснице. Задняя часть шеи Хонджуна идеально чистая, но Юнхо помнит, что спереди у него родинки: он часто прибивается к ним взглядом, когда одежда старшего позволяет. Они ему нравятся, хотя спроси, почему — не ответит, сам не знает; у Чонхо и Сана вон тоже есть, и ничего, особого восторга не вызывают. Он мягко давит на позвоночник, оглаживает спину, кончиками пальцев подцепляет выраженные ключицы, заставляя развернуть плечи. В его руках Хонджун словно шарнирная кукла: фарфоровый, подвижный, покорный. Такой ломкий и такой манящий. Это неправильно, вызывать у Юнхо подобные чувства: ему никогда не хотелось ласкать, целовать кожу Сана, которого он наблюдает раздетым буквально каждый день, или Минги, с которым будто душа, поделённая на двоих — но Хонджун каким-то неведомым образом провоцирует его, будит в нём что-то, отдалённо напоминающее страсть. Его хочется обнажить и согревать собственным теплом, очерчивать его изящные контуры, дарить наслаждение и радовать прикосновениями. Что вряд ли возможно — Хонджун слишком стеснительный, слишком боится. К счастью, Юнхо он к себе подпускает: привык за все те годы, что вместе. И Юнхо благодарен за доверие. И хочет большего. Продолжая крепко держать за плечи, задерживая дыхание, чтобы не обжечь выдохом нечаянно, он наклоняется к шее и прижимается невесомо губами к месту рядом с очерченным светом позвонком, задерживаясь там ненадолго: в нос ударяет запах кондиционера от одежды, едкий лак для волос, а за ними следом слышен слабый аромат тела. Хонджун реагирует с опозданием: вздрагивает коротко и оборачивается, упираясь колючей челюстью в чужую скулу — но ничего не спрашивает. Юнхо отстраняется, смахивает ладонью незримые следы поцелуя и продолжает растирать мышцы — хён медлит, но всё же садится вновь ровно. Юнхо смещается дальше, накрывает своими непомерно крупными руками его плечи: такие хрупкие, а выдерживают колоссальный вес — в переносном смысле. Он мнёт их, сжимает, пальцами кости прощупывая; это ощущается как что-то интимное, как возможность обнажить ещё больше, до основания. А может, Юнхо просто опять мало и он жаждет чего-то большего. Он решает повторить эксперимент: прикрывает глаза, осторожно прикасается кончиком носа к шее — стриженые алые пряди щекочут легонько; ведёт им вдоль, медленно выдыхая, опаляя согретым во рту воздухом, целует плавный изгиб, переходящий в спину. На этот раз Хонджун не вздрагивает, но и не напрягается — разомлел. Юнхо позволяет себе мельком усмехнуться; смачивает языком губы и прижимается ими снова, снова, и ещё раз, оставляя влажные поцелуи на каждом сантиметре кожи, спускаясь к плечу, ладонью оглаживая второе. Ему хочется большего: прикусить нежно, стиснуть меж зубов аккуратно, сорвав стон, испачкать слюной — но нельзя. Говорил же, что жадный. Хонджун подцепляет запястья его рук и тянет вперёд, вынуждая прильнуть к спине, откидываясь на широкую грудь — Юнхо удивляется, но послушно обнимает за узкую талию, позволяя переплести пальцы и прижимаясь щекой к алому виску. — Это уже не похоже на массаж, — шёпотом замечает тот, ласково потирая его костяшки. — Не моя вина, что тебя так одели. Или, правильнее сказать, раздели, — в том же тоне отвечает Юнхо, оставляя поцелуй в волосах. — Моему щеночку нравится? — дразнит Хонджун, приподнимая голову, стремясь взглянуть в лицо: улыбается довольно и соблазнительно губу прикусывает, чертёнок. Очаровательный. Юнхо взирает на него холодно-беспристрастно и вместе с тем будто бы оценивающе — подыгрывает; расплетает руки и кладёт ладонь на бедро, сжимая упруго, ныряя внутрь — Хонджун успевает перехватить наглую кисть и возвращает её на законное место на своём животе. — Очень нравится, — хмыкает Юнхо на ухо, подгребая парня к себе ближе. Он намеревается продолжить, расписать в красках, каким бы хён ему понравился ещё больше, как их окликает Минги, болтавшийся неподалёку. — Обнимашки, и без меня? — беззлобно возмущается тот, подбегая и наваливаясь на обоих с объятиями, едва не сталкивая их нечаянно со скамьи; Хонджун ворчит, рубашку поправляет, а Юнхо улыбается беззастенчиво, словно ничего не случилось и он не думал сейчас, как заставить Хонджуна задыхаться и просить, умолять о большем. Ведь Юнхо готов дать ему это большее.