Сто шестнадцать месяцев назад

      В восемь часов утра следующего дня профессор собирался на Олимпе и готовился к битве с графиней и её разлагающейся сворой. О Лебедеве, и о том, что произошло, он старался не думать.       – Они там все давно того, – вслух размышлял Сергей Глебович, выдавливая зубную пасту на щётку. – Да, того! И причем давно! А раз они того, значит… значит и доводить их до этого состояния уже не имеет смысла. А как же тогда? Как избавиться от тех, кого уже нет, но в то же время, есть?       Профессор посмотрел на щётку, вздохнул и принялся чистить зубы, закрыв при этом глаза. Он слушал шум воды из крана, вспоминал, как выглядит владение Перовой; вскоре ощутил беспокойство, происходящее за дверью. Там не переставали расхаживать по коридору, что–то причитали. Сергей Глебович поставил щётку в стаканчик, вытер лицо полотенцем и вышел из ванной. Из прихожей к нему поспешила богиня в одном домашнем халате.       – Серёжа, – дрожащим голосом говорила Афродита, – может не стоит? Может они там сами помрут, а? Не нужно тебе, Машенька уже увидела, как ты с воробьями разобрался. Не нужно. Прошу.       – Нет, дорогая, – профессор отстранил от себя богиню рукой и прошел на кухню, остановившись у окна, – покойникам положено быть в земле, а они ходят по ней. Непорядок. Я всё исправлю.       Более его останавливать Афродита не решалась. Всего через полчаса она снова шла с ним к центру всего сущего, где сегодня, по сравнению со вчерашним днём, суетились люди.       – Понедельник, – прищурился Сергей Глебович, – повылазили, чтоб вас!       Его недовольство оправдывали столпившиеся у подъезда врачи. Их поведение разительно отличалось от того поведения, которое они всесильно демонстрировали по вторникам, убегая из дома по несуществующим вызовам. Медбратья стояли столбами и смотрели под ноги, иногда дёргаясь так, будто тела их сковывала мимолетная судорога. И всё та же тишина, и в ней их хриплые вздохи.       – Не может город болеть, – решительно говорил профессор, – не может. Вернее, может, но не так много, не сразу! Четыреста врачей, четыреста, и все бегут кого–то лечить! Больные, больные люди!       – Они здесь? – робко поинтересовалась Афродита, заглядывая ему в лицо.       – Как видишь, – он остановился, – и все у моего подъезда. Ждут. Знают. Жаждут отмщения. Будет им, всё будет!       Богиня взяла Сергея Глебовича под руку и кивнула его страху, граничащего с неуверенностью в дальнейших действиях. Одно её касание, один взгляд колыхнули беспокойное сердце и наполнили его божественной поддержкой.       – Не смотри на них, – спокойно говорила она, – делай, как и они. Смотри под ноги и иди, мимо них пойдёшь – не дыши, чтобы не услышали. Я буду на лавочке возле песочницы.       – Верно. Оставайся здесь, тебя спрячут от глаз. А мне нужно идти, дорогая, нужно. Если не я их, то они меня. Я существую!       С этими словами профессор направился к окруженному врачами подъезду. Он глубоко вдохнул и ступил в гущу синих форм и оранжевых чемоданов. Сергей Глебович протискивался между фельдшеров, шел почти на цыпочках, боясь потревожить их чуткий сон. Проходя между очередными спящими, он случайно задел ногой чемодан и моментально остановился. Медбрат разлепил залитые кровью глаза, немного пощурился и вновь упал мертвым взглядом на холодную землю. Профессор закрыл ладонями рот, выдохнул сквозь пальцы, и тихо, почти беззвучно вдохнул новую порцию воздуха. Так он пробрался в подъезд, а вскоре и в свою квартиру. В прихожей Сергея Глебовича ожидал седовласый старик во фраке, с пробитой насквозь головой и отсутствующим правым лёгким, что было не тяжело заметить ввиду его распахнутой рубашки. Только профессор закрыл дверь, как незваный гость повернул голову и молча уставился на него.       – Ботинки красивые, уважаемый! – заметил старик, совершив странный жест мускулами лица: нижняя челюсть ушла куда–то вбок и тут же криво вправилась обратно.       – Меня ждёшь? – с нескрываемой неприязнью поинтересовался профессор.       – А кого ж ещё! – криво улыбался старик. – Ты тут один живой, и поживее наших будешь! Дело есть, живейший!       – С покойниками дел более не имею! – как–то величественно произнёс Сергей Глебович, задрав голову. – Нежилец жильцу не товарищ.       Старик встал из кресла и медленно доковылял до профессора, опираясь на стену и волоча за собой деревянный протез.       – Я от Аристанта, плешивая твоя голова, – указал он на дыру в своей. – Однако, тугодум вы, уважаемый!       – Ну и где же ты нашел во мне сходство с Эпикуром? – прищурился профессор, подбоченившись.       – Времени мало, разбрасываться умом изволите в другом месте!       На том они и остановили скоротечную склоку между собой. Старик попросил профессора покинуть квартиру вместе с ним на время их разговора, оправдывая это тем, что мёртвые уши услышат их не только из спальни, но и из любой другой комнаты. На лестничной клетке старомодный покойник принялся рассказывать дальнейший план Аристанта, а также передал от него поздравления в устранении Лебедева. Как выяснилось пятью минутами позже, старика звали Терцетом, и был он ведущим дирижёром театра в поместье графини. Вылетевшее из груди (и не желавшее возвращаться обратно) лёгкое несколько ослабило его пыл и отправило прямиком на пенсию, лишив творческого деятеля интереса к жизни, а ещё ужаснее – вдохновения. Он имел незначительную власть во владениях Перовой, получив от графини трёх юных музыкальных дарований, из которых тот вскоре сообразил полноценный ансамбль, если не считать отсутствующие части тел у самих участников.       – Подожди–подожди, – начал вспоминать профессор, – это не те ли, что в ресторане музицировали? Девушка со скрипкой, и два парня: один с флейтой, а второй с контрабасом?     – Те ли, живейший, они! – мечтательно вознёс мутные глаза Терцет. – Умница Скрипочка, весельчак Флейт и скромняга Бас.       Профессор подметил для себя важную деталь: старик не врал. Доверие к нему возрастало с каждой секундой, и поэтому Сергей Глебович слушал его уже не в пол живого уха. Далее Терцет рассказал ему, как хорошо они жили. Каждый выходной в театре проходило выступление, за которое неплохо отплачивала сама графиня и приближённые к ней лица. Выручку делили поровну, хотя и не знали, куда её здесь тратить. Это был единственный случай наискучнейшей роскоши, в которой жизнь не останавливалась ни на мгновение, средств для разлагающегося существования хватало с лихвой, а скука крепчала с каждой новой луной с большей силой.       – Так вы от чрезмерной свободы померли? – удивился профессор.       – А как иначе? – с хрустом развёл руками Терцет. – Так жить нельзя! Это в чём же смысл, если ты всегда спишь, веселишься, ешь и гуляешь?! Покойникам… ну, хорошо, людям… в первую очередь, нужен труд! Следует чем–то заниматься, интересоваться и самосовершенствоваться – вот что называют жизнью. А это? Нет, это не жизнь. Отсюда мы все и покойники.       – Рабство приводит к свободе, а свобода – к рабству, – Сергей Глебович почесал подбородок и уставился на старика. – Это я так, о своём. Ну и каков план?       – План чудный! – Терцет подтянул белые перчатки чуть выше, будто хирург, готовящийся к операции. – В спальне, как вы знаете, проход во владения Перовой. Вас там ждут, и, как можете заметить, не с благими намерениями. Засада! Но меня бы здесь не было, если бы не план Аристанта. Те, что сидят в засаде – мои люди. Мы разыграем настоящий спектакль, ведь, в здешних местах подобное очень ценится, не так ли?       – Всё так! – подметил профессор.       – Наденем на вас наручи и приведём на ковёр к графине… она девушка королевских кровей, с пылким нравом и пустой головой, поэтому не упустит шанса приструнить вас, пошутить и поставить себя выше. Это вы, будьте добры, стерпите. Вероятно сразу Носухоротову она вас не сдаст, здесь нам тоже сыграет на руку её самовлюблённость. Перова точно поведёт вас в свои покои и захочет беседы тет–а–тет, она так со многими покойниками поступает, живейший. А там…       Терцет спрятал руку под фраком и осторожно осведомился, не спускается ли или не поднимается кто–то по лестнице. Наконец, он достал небольшой стеклянный шарик, не больше, чем с ноготь мизинца, и передал его профессору. Внутри вращалось что–то мутное и буйное, оно металось от стеклянных стенок и перемещалось рикошетами.       – Разобьёте об пол, это лишит её сознания на некоторое время.       – Как же я разобью, если в наручниках буду?       – Спектакль, живейший, не забывайте! Наручи будут для вида, замок на них элемент декоративный и закрытию не подлежит.       – А дальше что?       – А дальше творите с ней что–угодно, только сделайте нас живыми! Вы получите выгоду, и мы тоже.       – Не знаю, как–то всё сумбурно и скомкано. А какие гарантии? Не донесут ли на меня эти «ваши люди»?       – У них отсохли языки, – заметил Терцет, чуть улыбнувшись, – это первое. Второе – сам Аристант стоит главой над этой идеей. Я в жизни не лгал, а покойником уж тем более, в этом можете не сомневаться.       Сергей Глебович громко рассмеялся и тут же вспомнил о секретности их разговора. Он быстро умолк и виновато посмотрел на старика.       – Часы тикают, – вернулся из мыслей Терцет, – нужно действовать. Меня могут хватиться, и тогда всё кончено. Идёмте, и не забудьте взять клинок. На всякий случай.       Профессор доверился словам старика и перешагнул порог дома. Из шкафа в зале он достал клинок, на удивление, никем не тронутый; спрятал его под рубашкой и зашёл в спальню. Стены проплыли перед глазами и растворились в серой дымке, взметнувшей под ноги и превратившейся в знакомую тропу. Луна окатила серебряной крошкой окружение, обнажив тёмные кусты и березы, листья которых шелестели от накатывающих порывов ветра. Из сочной зелени показались гниющие головы, с интересом уставившиеся на гостя. Терцет заковал профессора в наручники.       – Действие первое, – шептал он, – дворцовый узник.       Именно с этого момента начался их грандиозный спектакль, живущий на энтузиазме и размытом финале. Начинку его, безусловно, составят будущие события, что произойдут через несколько минут, перед некогда живым лицом графини Перовой. Конвой из четырёх покойников сопровождал профессора по пыльной тропе, кареты ему не предоставили. Конвоиры всем видом показывали собственные тяготы покойной жизни и вытекающие из неё последствия. Выбрали самых крепких, но даже у них чего–то, да не хватало. Все без исключения потеряли возможность разговаривать. У длинного и худощавого телом покойника отсутствовали нога и рука, но если нога пропала вовсе, то рука была приделана на её место. На кисти болтался французский сапожок с золотой бляшкой. Бедолага сильно хромал и иногда сжимал руку в кулаке, по всей видимости, для облегчения страданий. Второй и третий выглядели внушительно для здешнего окружения, процесс разложения только начался и никоим образом не препятствовал им крепко держать мушкеты со штыками. Четвёртый же скорее напоминал обмякшее мясо с проглядывающим из кучи плоти перекосившимся лицом. Все они были надушены, однако это не помогало, и естественный запах брал верх. Зловонный шлейф не щадил нюха профессора, и так дышащего обрывками и пытающегося вобрать в себя слабый аромат бледных роз, мимо которых они сейчас проходили. Вдали показался растянувшийся на километры фасад усадьбы. У входа стояла пустующая карета, а рядом бегали дамы с протезами и подсвечниками.       – Чего это они? – спросил профессор, повернувшись назад к Терцету, следовавшего всё это время за ним.        – Третью луну так бегают, как припадочные. Затеяли для себя какую–то игру, а правила никому разглашать не хотят. Это не наша забота, оставим их.       Они поравнялись с каретой и бегающими вокруг дамами, совершенно не замечавших происходящее рядом и чрезмерно увлёкшихся своей странной игрой. В имении вход был украшен алыми шторами с золотыми кисточками, вероятно, для встречи особо важной персоны, так удачно появившейся именно в эту луну, когда свершилось перерождение старого в нечто новое. Всё тот же просторный холл, тот же мёртвый игрок на рояле, потерявший за время отсутствия профессора правую руку по локоть (что совершенно не мешало ему исполнять сложные сочинения). Здесь ровным счётом ничего не изменилось, те же светские разговоры через осколки зубов и брызжущие слюни, те же падения гниющих дам и подача им облепленных мухами рук кавалеров.       – Ба! – подбежал к Терцету кургузый мужичонка в чавкающих ботинках, с непомерным интересом рассматривая профессора. – Преступник? Собственной персоной? Изволите доложить графине, милейший господин?       – Доложите, сию же минуту! Пора заканчивать этот глупый маскарад.       Мужичонка раскланялся и побежал прочь в соседнюю залу, развязав за собой кисточки штор и скрывшись от любопытствующих глаз. Сергей Глебович начал несколько переживать, и поэтому посмотрел на Терцета с некой просьбой скорейшего разъяснения, как на единственного спасителя своего, или же на погибель. Тот, завидев блуждающий и молящий взгляд профессора, решительно кивнул и вернулся в собственную строгость, из которой не выходил всё это время. Зрители наблюдали спектакль, всё должно пройти на высоком уровне. Ещё ни у кого не возникло сомнения, что эти оба в сговоре и задумали против их покровительницы что–то плохое. Окружение вдруг затихло, мертвяк за роялем одёрнул оставшуюся руку и погрузил холл в тишину, из которой слышалось приближающееся цоканье каблуков. Всё снова затихло, профессор не спускал глаз с входа и вовсе не понимал, куда подевалось это цоканье. Вдруг из штор высунулось безумное лицо Перовой, а вскоре появилась и она сама, с хохотом остановившись перед обожаемой публикой.       – Mon chéri! – воскликнула графиня, всё приближаясь к нему. – Как же я вас ждала, как долго я смотрела на часы! О, да вы постарели! Да, вот этой морщинки на лбу при вашем первом визите сюда не было. Вы напуганы? Напрасно! Ах, маэстро, гряньте нам что–нибудь энергичное, жизнеутверждающее!       Мертвяк поклонился графине и привёл её желание в жизнь. Заиграла неизвестная профессору композиция, поначалу размеренная, но плавно переходящая во всплески звучания, отзывающихся в сердце на каждое повышение.       – Терцет, я не сомневалась в искренности вашей службы мне, я это непременно учту и выпишу вам премию, – она протянула ему руку. – Ваша карета пришла в негодность и будет заменена, да и полста душ вам тоже не помешают!       – Чрезмерно благодарен вам, графиня! – Терцет склонился перед ней и поцеловал перчатку.         – Ну а теперь, – Перова язвительно улыбнулась и прищурилась, – я займусь вами, mon chéri! Желаете ли вы что–нибудь отведать перед своей неумолимой кончиной? Лимонных пирожных ли, тостов с икрой осетровых? Ах, наконец, волшебного безе?!       Сергей Глебович молчал и не поддавался провокациям графини. Все ожидали разрешения момента, даже мертвяк за роялем снова осёкся за игрой и уронил челюсть на клавиши, позволив короткому, но громкому звучанию облететь холл и раствориться в его стенах.       – Ничего не желаете? – наигранно огорчилась графиня. – Как жаль! В таком случае сразу устроим казнь. Здесь и разговоров быть не может! Да и… не о чем.       Какая–то подозрительная искра пролетела в её глазах и закралась в самой их глубине. Такое способны замечать лишь живые, и профессор зацепился за неё, не отпуская. Казалось, что здесь столкнулись два спектакля, неизвестных самим актёрам и способных привести их двоих к плохому, или же, наоборот, хорошему финалу. Перова дала намёк, что ей есть что сказать, и что она никогда не осмелится озвучить в присутствии покойников, тем самым погубив себя. Сергей Глебович решил вести двойную игру и поддался графине:       – Нет, ну почему же, от лимонных пирожных я бы не отказался.       – А вот это очень даже правильное решение! – снова показался тот мужичонок. – Кто же казнится на голодный желудок?       Терцет хмыкнул такому перековерканному изречению и раскрыл себя. Осознав свой прокол, он тут же начал объясняться, что вырвавшийся смешок его связан исключительно с нестерпимым желанием того вида, как обвиняемый будет «казниться».       – Он заслужил смерти, графиня, – он ещё раз облобызал её руку. – Заслуживает, как никто другой! Сделаем в лучшем виде, чтобы в памяти просуществовало как можно дольше и ярче!       – Довольно, довольно! – расплывалась она в удовольствии от притворённой в жизнь собственной идеи. – Этот факт неоспорим, казнь его ожидает, сама смерть его ожидает! Пред ликом смерти укрыться нельзя. Терцет! – вдруг обратилась к старику. – Распорядись подать два пирожных в мои покои как только они будут готовы.       Мужичонок насупился, а Терцет, наоборот, воодушевился и скрылся за шторами.       – Ведите его ко мне, – приказала Перова конвою, указав на самых крепких, – ты и ты, со мной. А вы, двое, останетесь в зале и будете охранять выход на тот случай, если… а, впрочем, всё пройдёт блистательно!       Конвоиры ткнули профессору штыками в спину так, чтобы не поранить его и подтолкнуть вперёд. На полпути к выходу из холла кургузый вдруг опомнился, что дальнейшее действие будет происходить без него, и, явно не желая с этим примиряться, поспешил к Перовой, прыгая у её платья:       – Не изволите приказать наточить секиру? И секирой ли будем казнить, графиня? У нас есть потрясающие…       Она склонилась над ним с тихим гневом на лице, маскируемым выверенной годами светской улыбкой, за которой можно было скрыть абсолютно всё. Мужичонка даже похолодел и заткнулся.       – Более не угоден, – хладнокровно сказала она и щёлкнула пальцами.       – Нет, прошу вас!       Перова кивала головой по сторонам и продолжала надменно улыбаться, пока из коридора всё ближе доносился оглушающий топот. Сорвав гардину со шторой, в холл ворвался заметно изменившийся Аксабаль. Он был ростом выше графини, телом казался гораздо упитаннее и ещё ужасающе, чем прежде. Пёс накинулся на несчастного и стал трепать его в пасти. Ошмётки разлетались по сторонам, Аксабаль то тряс мужичонка, то швырял его об пол и рвал на части зубами с особой жестокостью. Покойники смотрели за всем происходящим с дважды замершим сердцем. Когда пёс насладился моментом, то разлёгся перед графиней и захотел ласки, высунув язык, с которого на пол текла кровь вперемешку со слюной.       – Наелся? – Перова игриво чесала лоб собаки. – Да! Как ты у меня отъелся, а у кого это такое большое пузико, а?       Когда она наконец заметила, что позволяет себе слабость в присутствии других, то сразу же поменяла тон и обратилась ко всем с не утешающей речью:       – Кто будет плохо танцевать, пить, есть, резвиться и вот так лезть под ноги, то знайте, что вас постигнет та же участь! Маэстро, играйте же, а не то заиграете урчанием в животе моего пса!       Покойники вмиг оживились, по крайне мере, показывали эту оживлённость всем своим видом. Заплясало мясо, запрыгали огни и замахали веера. Аксабаль вскочил на лапы и унёсся туда, откуда прибежал. В том же направлении направилась и Перова с профессором в компании двух конвоиров. Они вышли по коридору к мраморной лестнице, что вела на второй этаж. Уже поднимаясь по ступеням, Сергей Глебович несколько успокоился, ощущая, как в кармане при каждом движении ногой на неё давит шарик, врученный Терцетом.       Второй этаж, к слову, отличался от первого ещё большей пустынностью и бездушием. Сюда не ходили другие покойники, не то из–за страха быть съеденными, не то по иной причине, неизвестной живым. Огромные, однообразные пустые залы с окнами на внутренний двор по одной стороне, и на дорогу, по которой сюда пришел профессор, по другой. Колонны, шторы, цветы по углам – всё это гармонировало между собой и вписывалось в общую стилистику чего–то мрачного и забытого. Складывалось впечатление, будто ещё вчера здесь гремела жизнь, а сегодня человечество внезапно вымерло и оставило на этом месте прекрасные, ещё не тронутые разрушительной силой природы руины. Спустя пять или шесть таких залов и одиннадцать (может и больше, профессор сбился со счёта) коридоров, они подошли к покоям графини. Ими оказалась небольшая комната с трюмо, диванчиком у окна и двухстворчатым шкафом. На параллельной от входа стене, во всю её высоту, красовался портрет Перовой в полный рост. На нём графиня была запечатлена живой, в том же белом платье и с позолоченным веером, на ткани которого изображались фазы луны. У её ног лежал забавный щенок с высунутым языком.       – Вы, двое, – обратилась она к конвоирам, – можете быть свободными.       Те угрюмо развернулись и поплелись прочь.       – Присаживайтесь, – Перова указала профессору на диван.       Тот послушался её указанию и был обескуражен резкой смене тона актрисы. Она вдруг потеряла всю слащавость и легкомыслие, стала серьёзной и грустной:       – Я знаю, зачем вы здесь. Вы желаете забрать то, что принадлежит вам по праву. Несомненно, Сергей Глебович, вы захотите поквитаться со мной и… имеете на это полное право. Однако, всё не так просто, как кажется.       – Цену себе набиваешь? – не верил профессор. – Думаешь, смогу пощадить?       – Я не ищу прощения, и уж тем более не пытаюсь пробудить в вас жалость ко мне. Знайте, что после победы надо мной вы закончите свой путь и сгинете. Он не позволит вам одержать победу над собой.           – Это ты про начальника своего?       – И про него тоже, но перед ним будет Фирсов. Я говорю о нём.       Графиня села рядом с профессором на диван в противоположный угол.       – Поймите меня, Сергей Глебович, ведь он пытается выдать себя за другого. Я поняла это совсем недавно. По его участившимся опозданиям, когда нас собирал Михаил Альбертович. И вообще, в последнее время он отдалился от нас с Лебедевым.       – А ты хоть знаешь, что я сделал с твоим Лебедевым? – он заглянул ей в лицо.       – Вы получили то, что принадлежит вам по праву. И от меня вы получите то же самое. К этому всё и шло. Столько времени мы терроризировали вас и надеялись на ваш мягкий характер. Ничто не проходит бесследно. Мы принимаем решения и живём в их последствиях.       – Это всё понятно, как ясный день, – остановил её профессор. – Ты мне вот эту часть про «он пытается выдать себя за другого» расскажи поподробнее.       – Разве вы не поняли, что всё настолько гладко произойти попросту не может. Я про все планы и наставления вашего нового друга. И почему вам не показалось странным то, что в последнее время, в такое непростое для вас время, когда за каждым углом поджидают наши агенты, к вам в помощь вдруг навязывается совершенно незнакомый безумец, гонимый желанием очистить существование от зла?       – Аристант?! – в недоумении вытаращился на неё Сергей Глебович.       – Я его всю жизнь знала, как Фирсова, – Перова томно вздохнула.       – А для чего же он это? С какой целью?       – А с той целью, Сергей Глебович, что захотел иметь всё и сразу. Дело в том, что Носухоротов раздал нам три ключа от входа в свой мир, ведь он очень доверял нам. Сделал он это с целью остановить вас, как вы понимаете. А Фирсов… а Фирсов захотел избавиться от нас двоих, ведь третий ключ уже у него. Затем вы бы принесли ему два оставшихся ключа, от вас бы он избавился точно так же, как и от нас, а сам бы пошёл к Михаилу Альбертовичу и сразился бы с ним за право занять место властителя вселенной. Так что, – она посмеялась, – не вы один пытаетесь отыскать правду.       У него не находилось слов, чтобы ответить нечто связное, поскольку в тот момент он пребывал в состоянии ужаса.       – Я более чем уверена в том, что и Терцета подговорил именно он. Это легко заметить по его пылу, который он не показывал ровно с той ночи, как ушёл на пенсию. А буквально луну назад вдруг встрепенулся и замелькал у меня перед глазами.       – И… и что же теперь делать?       – Делайте то, зачем сюда приходили. В конце концов, это спектакль! И вы, и я – мы играем свои роли.       – Мне сказали разбить перед тобой вот этот шарик, – профессор достал из кармана оружие справедливости и отдал его Перовой. Та лишь рассмеялась и забавно покрутила его в руках.       – Оглушающий. Знакомая вещица. И что посоветовал вам Терцет?       – Разбить и сделать то, что следует сделать.       – Хм, – она нахмурилась, не переставая вращать шарик, – а что вы будете делать с только что услышанной информацией, Сергей Глебович?       – Я всё равно пойду к нему, у меня нет другого выхода.       Перова словно вся загорелась от этих слов, вскочила и поспешила к трюмо, бросив шарик на газетный столик, что стоял у дивана. Она взяла склянку с пудрой и принялась махать кисточкой по плечам, маскируя проявившуюся от гнева сыпь.       – И всё же вы настырный, упрямый! Как же вы не понимаете, что если мы с вами объединимся, то от них ничего не останется!       – После всего того, что ты сделала со мной?! – профессор дотянулся до шарика и спрятал его у себя в ладони, почувствовав неладное. – Да ни за что! И к тому же, мышление у тебя схожее. Если этим победителем окажется не Фирсов, так ты. Ты поступишь, как и он. Вы все потеряли совесть, вам нечего больше терять.       – Вздор! – она запылала ещё сильнее, подводка вокруг глаз начала расплываться. – Как вы посмели подумать такое?! Я ведь хочу помочь!       – Знаешь, Перова, – недружественно начал профессор, – минуту назад я был уверен в том, что ты поменялась и захотела искупить вину. А сейчас ты меня разубедила, ты нисколько не поменялась и ищешь выгоду во всём лишь для себя.       – Грязная, грязная свинья! – завопила графиня. – Да вы хоть знаете, что вашего Терцета уже прикончили окончательно? Ему принудительно остановили сердце во второй раз! Он шпион, а я предательства не потерплю!       – Слышал бы тебя Носухоротов…       – Конвой! – чуть ли не затопала ногами Перова. Не ясно, на что она надеялась, отправив его восвояси, а теперь требуя сию же секунду, однако обстановка накалилась до предела и профессор решил незамедлительно действовать. Он освободился от наручников и шарахнул шариком об пол, едва устояв на ногах от разлетевшегося по комнате ветра, отнёсшего графиню почивать в угол в бессознательном состоянии. Полетев туда, она хорошенько приложилась спиной к своей гордости и та рухнула на неё так, что золотая рама рассыпалась и подхватилась в воздух гаснувшими по силе порывами вихря.       Оторвавшуюся правую руку графини отнесло на трюмо, к парфюмерным скляночкам и банкам бледной пудры, повалив несколько таких на пол. В одной как некстати оказался небольшой ключик от комнаты во всём доме. Профессор не думая схватил его, быстро очистил от пудры и ринулся вон из покоев графини. Поиск иголки в стоге сена, или же двери в непомерном по габаритам доме, был задачей не только непростой, но и вовсе невыполнимой. Конечно же, в том тайном ларчике, от которого профессору по удивительной случайности достался этот ключик, находился ключ побольше, и открывал он путь к самому Носухоротову. О Фирсове и его подлом обмане Сергей Глебович старался и не думать, сейчас голову искушали совершенно иные мысли. Он решил для себя, что здесь, на втором этаже, нет ничего интересного, и что поиски стоит начать с первого. Собственное объяснение его вполне устраивало: «Коридоры да залы, и на всё про всё одни покои. Чушь, надо на первый бежать!». Но там, на первом, поджидала другая напасть – покойники. Они до сих пор пребывали в возбуждённом состоянии, Аксабаль на них хорошо повлиял. Профессору не составило труда проскользнуть перед несколькими группами у лестницы и выйти во внутренний двор через украшенную лозами колоннаду. Другие «пути отступления» заполонили тела, как нарочно. Сергей Глебович прокрался меж постриженных кустов и оказался в месте, похожем на лабиринт из живых изгородей. Из его сердцевины доносились чьи–то голоса: один внятный и ясный, а два других – обрывистых и совершенно неразборчивых. Профессор осторожно осматривался, не преследует ли его прислуга Перовой или ещё хуже, притаившийся меж листвы Аксабаль в образе того щенка с картины. Убедившись в отсутствии опасности, профессор поторопился удалиться от подозрительного пристанища. Он догадался, что весь этот огромный внутренний двор шел по периметру, и что дом аккуратно поджимал его с каждой стороны. Вырисовывался очевидный квадрат, но каких размеров? Сергей Глебович всё это время следовал вдоль одной стены и был напуган, когда свет со второго этажа упал на мощёные камнем тропы, залив их пылающей желтизной.       – Спохватились, заразы, – догадался он, – подсвечники позажигали, чудища.       Гонимый страхом, Сергей Глебович поспешил в гущу изгородей в надежде добраться до середины и сориентироваться на одну из сторон. Если он пойдёт по дороге, то непременно достигнет противоположной стороны дома и, тем самым, обыграет хитрую Перову. Приближаясь к центру, приближались и голоса. Они будто вошли во двор вместе с профессором и в тайне от него следовали соседними тропами, всё отдаляющихся и в мгновение зарастающих пленительной листвой. Голос Терцета позади прошел по спине профессора оторопью:       – Стой, стой сейчас же!       Он обернулся и поначалу даже не признал своего помощника. Старик словно бежал от какой–то опасности и старался как можно скорее нагнать профессора и сообщить ему весть. Оставшиеся волосы его встали дыбом, правая бровь была рассечена до виска, а в руках болталась небольшая картонная коробка.       – Что случилось? – поспешил к нему Сергей Глебович.       – Псина жрать изволила, всех по головам считают! – в бреду лепетал Терцет. – Всех под предательское клеймо подгоняют, даже вальсирующих! Что у вас в покоях приключилось?       – Всё как говорил, так и сделал, – тараторил профессор, – ты же сам сказал, оглушить её!       – И что, ничего интересного не обнаружилось?       – Да как же, как же!       Он достал из кармана ключ и затряс им перед просветлевшими от ужаса глазами старика. Тот быстро закивал, хрустя позвонками:       – Такие ключи только от дверей первого этажа. Да, точно от первого! Но не отсюда, не отсюда!       – Как?!       – Видишь, как железные цветы ключ обвивают? Это от оранжереи, ну конечно же! Она находится за домом, точнее сказать, там, откуда ты прибыл. Добраться туда только на карете можно, пешком долго, да и с коленями твоими никоим образом. Карету я тебе предоставлю, тебе её заложат у выхода. Нам бы теперь обратно вернуться, но… Он крутился по сторонам и пытался понять, где именно с профессором они находятся во дворе.       – Если я не ошибаюсь, то через три поворота будет львиный фонтан, и там… три, четыре… пять поворотов будет дорога на ресторан, где ты первый раз потчевал. Оттуда до выхода рукой подать!       – А в руках, в руках что у тебя? – всё торопился Сергей Глебович.       – Это? – опомнился Терцет, словно и не держал ничего. – Это единственный способ одолеть псину.       – Но как?!       – Придумать такое, что её напугает.       Едва Сергей Глебович успел забрать коробку, как неведомая сила с жадным рыком пролетела между ними и унесла Терцета вместе с собой в непроглядную зелень. Покойники повыбивали окна на втором этаже и стали кубарем лететь вниз, осыпаясь на камни живым, единым организмом. Они отстаивали покойную жизнь всеми последними силами, в одночасье обернулись верными идее безмерной свободы, ведь желание спать, есть и веселиться сколько угодно казалось им бесспорной выгодой перед своим противником, представшим в саморазвитии, труде и совершенстве. Профессора начали окружать, и ему ничего не оставалось, кроме как последовать размытому плану побега Терцета. Три поворота, и перед ним действительно оказался мраморный фонтан в виде стоящего на задних лапах льва, из пасти которого вода растекалась по чашам. Очередной поворот прервал злобный рык из кустов. Сергей Глебович тут же повалился на землю, избежав нападения огромной туши, что пролетела над головой и тяжело приземлилась позади, тормозя лапами. Не было никаких сомнений, что перед ним стоял Аксабаль. Зверь скалился, поднимал лапу для очередного нападения и сближался с жертвой, отползающей от фонтана к изгородям. Сергей Глебович смирился со своей судьбой и уже закрыл глаза, как вдруг в самой тёмной пелене ему представились кадры из того ненавистного мультфильма про собаку и кусок мяса. Он почувствовал, как коробка наполняется теплом и жизнью, как там что–то ворочается и шуршит. Оттуда с опаской высунулась морда отъевшегося кота, облизывающегося не то от предвкушения чего–то вкусного, не то от съеденного лакомства в самой коробке. Кот грациозно спрыгнул на землю и пошёл навстречу Аксабалю, вставая на дыбы всё выше с каждым шагом. Профессор с трудом держал коробку, зарождающаяся там жизнь грозно шипела и выпрыгивала вслед за своим упитанным предводителем, окружая Аксабаля. Тот рёв, что прозвучал секундой позже, казался скорее рыком внезапно ожившего мраморного льва. Аксабаль пытался отбиться от налетевших на него котов, норовящих выцарапать зверю глаза. Покойники приближались, их перекошенные физиономии высунулись из кустов и замычали, приметив профессора. Сергей Глебович оставил коробку у фонтана и совершил очередной поворот. За ним ещё один. И ещё два. За последним поворотом он должен бы был оказаться снова у фонтана, однако, вопреки всему (устройство здешних мест не объяснимо), ему открылся путь на южную часть дома, где за стеклянными дверьми во двор виднелись столики и ковыляющие между ними официанты. Сергей Глебович влетел в ресторан со всего маху так, что стёкла на дверях потрескались. Мёртвые повернули головы на шум и застыли. У кого–то с вилки свалился кусок буженины с французской горчицей и шмякнулся об пол; кто–то уронил в тарелку голову и разбросал по столу зелёный горошек, а кто–то обошёлся обычной эмоцией живого человека, когда рот слегка приоткрывается, а веки произвольно поднимаются. Одним словом, покойники демонстрировали удивление. Творящийся хаос во дворе не касался их вплоть до того момента, пока их трапезу не прервал влетевший в ресторан незнакомец, весь грязный, с безумным взглядом, рыщущим по лицам в надежде, известной лишь ему самому. Он не знал, на что или на кого надеяться, пока не приметил на небольшой сцене опекаемую Терцетом тройку. Музыканты, как только профессор ворвался в зал, прекратили игру и обратили внимание на шум. Сергей Глебович в суматохе хорошо приметил лишь Флейта. Это не составило труда из–за торчащей из гортани флейты, чуть возвышающейся над головами других.       – Как у вас тут к каретам пройти?! – подбежал к сцене профессор, мигом взобравшись и схватив Флейта за грудки. – Выход где, музыкальный?!       Скрипочка и Бас отошли от опасного хулигана на шаг назад, а Флейт, как ни в чём не бывало, принялся сипло играть на флейте, закрывая дырочки пальцами почти у самой гортани, в которой инструмент мог свободно скользить по стенкам, если владельца хорошенько потрясти, чем и занялся профессор. Из прозвучавшей ломанной композиции, состоявшей из одних нот, человеку, говорящему буквами алфавита, разобрать что–либо было невозможно. Между тем, Скрипочка подалась вперёд и осторожно произнесла:       – Он говорит, что выход находится по коридору от ресторана.       Флейт заиграл ещё раз, но уже короче прежнего.       – И ещё он просит не портить его дорогого костюма, – добавила Скрипочка, – пожалуйста.         Профессор убрал от Флейта руки и покосился на Баса, наблюдавшего за ним с недоверием.       – Послушайте меня, – отошел от них Сергей Глебович, – Терцета, видимо, съел Аксабаль, а Аксабаля съели кошки! Вернее, накинулись на него, накинулись! Слышите, накинулись! Я сейчас выбегу из дома и помчу на карете, а вы… вам… вы будете умнее, ведь вы начнёте познавать себя и собственное «я», понимаете? Понимаете?! Вы больше не будете трупами, к вам вернётся жизнь, и все маски смерти сбросятся сами собой. Там, во дворе, они не хотят жизни, хотят вечного веселья. Но так счастья быть не может, слышите, не может! Вверьте им, что следует жить, вверьте им, что следует непременно жить!       Он хотел было говорить ещё, но появившиеся в ресторане покойники со двора отметнули мысль об этом продолжении. Профессор бежал из зала произвольно, налегке от своего тела. Ноги перебирались сами собой, пока голову разрывало от страшной боли. Он споткнулся об ковёр, встал, отряхнулся, и снова побежал к выходу, держа одну руку в кармане, чтобы ключ даже и не подумал выпасть. Колени от падения противно заныли, и профессор хотел бы остановиться, передохнуть в этом бесконечном и непрекращающемся коридоре, что растягивался вдаль и как бы дразнил его своей неизмеримостью, но делать этого было никак нельзя. Покойники настигали его, дышали в спину холодом и смертью, не отставали ни на шаг. Свет холла становился ярче, звуки танцующих трупов раздавались всё ближе. Сергей Глебович выставил руки перед собой и толкнул вперёд шторы, сомкнувшихся вместе, когда самого профессора в холле уже не оказалось. Он хлопнул массивными дверьми и поспешил к ожидавшей его карете.       – Кучер, – он ткнул его в мягкую, облепленную мухами спину, – до оранжереи!       Тот лениво причмокнул и хлыстнул со всей силы по мёртвым коням, понёсших их по пыльной тропе к ещё незнакомому для профессора месту.       – Mon chéri! – послышался позади нагоняющий голос графини. – Уже уходите, так и не отведав лимонных пирожных?! Верх бестактности…       Сергей Глебович высунулся из окошка кареты и не поверил глазам: его нагоняли пять похожих экипажей, на крышах которых неслись покойники, а кучера также рьяно хлыстали своих лошадей. На центральной карете, так же на крыше, стояла одна Перова, грозя профессору пальцем:       – Брать чужое и считать это своим есть моветон! Верните мой ключ сейчас же!       Профессор никак не ответил на вызов графини, за что сразу же поплатился. Оторвавшиеся от Перовой руки облетели карету с двух сторон и выдернули двери экипажа, понёсшихся назад и сбивших с крыши соседних экипажей пару зевак, скрывшихся в ночном тумане вслед за дверьми. Подоспевшие кареты замкнули карету профессора между собой, и покойники принялись слезать с крыш прямо к нему.       – Не трогайте меня своими грязными руками! – кричал Сергей Глебович, выталкивая трупов прочь.       В небольшое окошко позади он приметил, как Перова приняла сгорбленную позу и вытянула руку вперёд. Вместе с этим её лошади ускорились и понеслись прямо на профессора. Сообразив, что столкновение ознаменует его верную смерть, он перепрыгнул в соседний экипаж покойников и обернулся. Та карета, в которой он ехал мгновение назад, содрогнулась от удара и начала вилять из стороны в сторону. Отвалившиеся задние колёса спровоцировали ужасную цепочку: карета накренилась и покосилась на один бок. Об неё же запнулись следовавшие позади экипажи, и теперь все покойники не представляли малейшей опасности ввиду того, что остались уже за сто метров от развалившейся кареты. Кучеру нового экипажа оказалось вовсе безразлично, кто сидел внутри и кого он везёт. Он бездумно хлыстал лошадей и наслаждался их хриплым ржанием.       – Лебедев не сумел сберечь вверенный Носухоротовым ключ от истины, – в ярости орала графиня, – а я сумею! Не сомневайтесь!       Экипаж нёсся по дороге с невероятной скоростью. Земля и деревья пролетали настолько быстро, что вся картина за окном превратилась в сумбурный пейзаж из двух полос: серой и зелёной. Руки графини не оставляли профессора в покое, настигали его снова, с тем же старым трюком с дверьми, но с небольшим дополнением. Теперь они не остановились на избавлении от препятствия, разделявшего их с Сергеем Глебовичем, теперь они схватили профессора за плечи и потянули его прочь из салона кареты. Отчаянное сопротивление хоть и имело место быть, но вскоре обернулось поражением. Цепкие руки графини подняли профессора над каретой и бросили его на крышу.       – Примите смерть, mon chéri, в конце концов! Зачем оттягивать неизбежное?!       – Если это и произойдёт, то не от твоих рук! – ухмыльнулся ей профессор.       В настоящем мире, пребывая на крыше любого, движущегося с колоссальной скоростью транспорта, устоять невозможно. Здесь же, во владениях Перовой, это стало возможным и реальным. Сергей Глебович поднялся и встал напротив графини, догонявшей его на своей карете. Кучер продолжал неумолимо хлыстать лошадей.       – Вы грязная свинья! Скотоподобный мужлан! Оборванец! Вам не найти ничего ценного в моей прекрасной оранжерее!       Графиня снова показала пальцем на профессора, и её экипаж пошел на таран. Лошади в последнюю секунду перед столкновением разлетелись на стаю мух, поднявшейся под безоблачное звёздное небо. Гром пошатнул всё существующее в тот момент, перед глазами пронёсся ужасный вихрь из окружения, крыша кареты ушла из–под ног. Треск дерева пронёсся мимо и сменился звуком развивающегося на ветру платья. Перова схватила профессора и поднялась с ним высоко в небо.       – Вам никогда не быть живым, mon chéri!       – Я существую! – произнёс профессор, гордясь этими словами. – Назло всем вам, несуществующим!       Он вырвался из её хватки и стремительно полетел вниз, прямиком на стеклянную крышу возникшей под ним оранжереи. Купол разбился и осыпался на мраморные полы большого зала, напоминавшего арену. По центру, двумя полукругами, стояли больничные кровати с лежащими под одеялами стариками. Они не обратили внимания на влетевшего сюда профессора, падение которого смягчилось жилистым, сочным вьюном. Оранжерея была единственным местом во всех владениях графини, где пахло благоухающими цветами, а не гнилью и мерзостью. Кустистая клумба, проходящая по всей оранжерее кольцом у самых стен, заграждала обзор пышными бутонами и зеленью, оставляя открытой лишь верхушку, откуда и поступал лунный свет. Старики всё время ворочались, корчились от произрастающих внутри них болезней и тайно друг от друга молились, вознеся глаза на нависший высоко над ними серебряный шар. Они находились на пути между покидавшей их жизнью и встречающей в холодных объятиях смертью. Тот свет, что исходил из них, постепенно угасал и тускнел, растворялся в зелени и подпитывал корни растений, провоцируя их рост. Профессор подошел к одной старушке, явно бредившей в агонии, просящей посмотреть на море, которого она не видела за свою жизнь. Сергей Глебович коснулся её худощавой руки и представил море, каким оно было на самом деле; с белоснежной пеной, тёмными волнами и глубокой синью. Женщина на мгновение замолчала, как–то приятно улыбнулась и застыла в этой счастливой, последней в её жизни улыбке.       – Не бойтесь, – раздался голос графини сверху, – прошу вас, не бойтесь!       Профессор поднял голову и приметил Перову, летающую под самым куполом с глиняным кувшином в руках. Она облачила себя в серебряную, прозрачную сферу, подпитываемую отражающимся светом луны от маленьких зеркал, которые умирающие держали в руках.       – Воды! – прохрипел мужчина на соседней койке. – О, дорогая, воды!       Никто не обращал внимания на профессора, его будто и не было. Перова осторожно опустилась над просившим воды стариком и приподняла его голову, чтобы тот сделал несколько глотков из кувшина.       – Я сегодня видел восход солнца, как будто впервые! – говорил он в спешке, желая обогнать приближающуюся смерть и успеть закончить. – Как это прекрасно! Как прекрасна жизнь в моментах, до которых нам всегда было плевать! Солнце! Ах, жизнь, жизнь…       Он затряс руками в попытке ухватиться за тот луч света, что вышел из его зеркала и понёсся по широким зелёным листам, будто капелька утренней росы, только вверх, к небу. Перова закрыла ему веки и поспешила к другим кроватям, где просили её присутствия. Сергей Глебович встал в центр оранжереи и почувствовал совершенное опустошение, немощность всех людей перед неизвестностью их последней минуты жизни. Он смотрел за умирающими стариками, видел сострадание в лице Перовой и то, как она каждый раз примиряется и переступает через себя, закрывая от мира более не видящие глаза.       – А я помню, как папа меня учил на лошадке кататься, – говорила другая женщина, держась за Перову, – он её овсом кормил, а та ушками шевелила. Звёздочкой её звали…       – Летом так чудесно было на душе, – продолжал мужчина с другого полукруга, – когда ковром зелёным всё покрыто. Когда бегаешь по полям, а дома мама ждёт с пирожками. Мамочка…       Профессор держался за ключ в кармане, так и не понимая, что им следовало открыть, ведь в округе не было ни одной замочной скважины. Наконец он присмотрелся к кувшину Перовой и увидел на нём, почти у самого дна, небольшую дверцу, что было явлением странным для такой посуды. Сергей Глебович собрался с силами и уже хотел вырвать кувшин из рук, как его отбросило назад от той самой защитной сферы, в которую облачила себя графиня. Он сразу же сообразил, что отражаемый от зеркал свет луны подпитывал её силу. Тогда Сергей Глебович без каких–либо церемоний принялся вынимать из рук ещё живущих и только что умерших стариков зеркала и бить их об мраморный пол, замечая, как с каждым таким разбитым трескалась и сфера.       – Что же вы делаете?! – вдруг обратилась к нему графиня. – Нет!       В этот момент профессор выхватил последнее зеркало и ударил его со всего маху об пол. Вся защитная сфера покрылась трещинами, а графиня впала в беспамятство и застыла под куполом, полетев вниз, как летели те люди с пальцев Маятлани – с распростёртыми руками к небу. Оглушающий грохот отчеканил от пола так, что серебряные осколки сферы разлетелись во все стороны и остались лежать среди зелени и коек. Сергей Глебович тот час выхватил кувшин, и, пока Перова не пришла в себя, стал поворачивать ключом в небольшой дверце. Та открылась, и вся вода, что была внутри, хлынула на мрамор.       – Серёжа! – вскочила с одной кровати женщина, всё это время лежавшая под одеялом. – Серёженька!       Сергей Глебович обернулся на зов и увидел перед собой маму. Она встала перед ним на колени и заплакала:       – Я не знала, что всё так обернётся! Не знала! Милый мой, мальчик мой, забери меня отсюда, забери меня! Не держи здесь, отпусти, отпусти!       Охваченный гневом, он повалил мать на землю и занёс над ней клинок. Его обманывали, и пытались воспользоваться обманом в очередной раз. Сердце подсказывало ему, что нужно сделать в эту секунду. Сергей Глебович вонзил лезвие в голову матери, и та истошно взвыла, пока вода из кувшина продолжала хлестать и заполонять оранжерею. Вскоре она скрыла их полностью и обнажила всю правду уже тогда, когда бурные потоки также внезапно, как и появились, исчезли. Профессор лежал в своей спальне на полу рядом с разинувшей рот Перовой, из головы которой торчала рукоять клинка. Её тело начало быстро гнить, оставляя лишь платье и кости. В полой грудине скелета Сергей Глебович нашел белую клавишу пианино – второй ключ от истины. Он положил его на тумбу в прихожей к лежавшей там боксёрской перчатке и заглянул на кухню, грозя пальцем пустоте, в которой притаился оставшийся от всей троицы Фирсов. Профессор посмотрел на отражение в зеркале и увидел такого же старика, как те, что мучились на кроватях.       – Рано, рано! – он решительно сжал кулак. – Рухлядь. Да, рухлядь, но живая! Чувствующая рухлядь! Сердце бьётся – значит живой! Я чувствую! Солнце внутри меня! Я существую!       Из подъездных окон он видел, как врачи тают, подобно снегу. Их синие формы и оранжевые чемоданы упали на землю и бесследно испарились. Только профессор показался на крыльце подъезда, Афродита поспешила к нему с детской площадки:       – Всё хорошо, Серёж?! Колени грязные, ты падал?! А?! Тебе не плохо?!       – Последний остался, – довольно шмыгнул носом профессор, – я разберусь с ним завтра. Есть хочу!       – Пойдём, пойдём домой, – залепетала она, взяв его под руку, – чего ты хочешь? Может курочки пожарить? Или сосисок в магазине взять?       – Никаких магазинов! – строго возразил Сергей Глебович. – Пока мы не будем в безопасности, никуда нельзя ходить! Эта сволочь была у нас дома под видом новоиспечённого друга. Кругом одни маски и предатели! Отвари мне макарон, богиня!