Сто шестнадцать месяцев назад

      Новость о пошедшей на поправку матери Лизы подняла настроение у всех, и в большей степени, у Павла. Он был несказанно рад только по двум причинам: что ему не придётся поднимать старых связей и ввязывать в их семейные дела незнакомцев, и что поводов для радости стало больше, а значит, сам факт того уведёт всё внимание от темы, до которой ему бы крайне не хотелось внимания Семёна Геннадьевича. Лиза, тем временем, погрузилась в хлопоты по дому, затеяла долгожданную генеральную уборку, на которую уходила лишь десятая часть той силы, что пробудилась в ней после избавления от Тени. Она почувствовала освобождение из того пленительного мрака, не позволявшего показать собственного «я», запертого на ключ и забитого досками. Лишь воспоминания произошедшего в кафе смущали её и заставляли косо поглядывать на мужа, старавшегося не показывать свою хромоту. «Значит, всё правда?» – думала она, протирая тряпкой плафон в прихожей. Вместе с этим, Павел не подавал какого–либо вида, или же вовсе не помнил о произошедшем, что вызывало ещё больше вопросов у Лизы.       Семён Геннадьевич вернулся домой около пяти часов вечера, когда за окном всё поглотилось темнотой. Он ездил на вокзал с целью купить обратный билет домой. Из предложенных ближайших рейсов самым выгодным для него подвернулся тот, что отправлялся через пару дней. Присутствие в квартире счастливой семьи казалось ему лишним, что он смущает молодую пару. Эту теорию подкрепляло и то, что всякая тревога по его приезду испарилась; он убедился, что всё хорошо, так зачем же более докучать своим присутствием?       – Ох и погодка на улице! – воскликнул он, приглаживая взъерошенные после шапки волосы.       – Ну, сам чёрт позавидует! Павлуш, поставь–ка чайничек. Старику согреться надобно.       – Пап, – обратилась к нему Лиза, спускаясь со стула с пыльной тряпкой в руках. – Ты же хотел через недельку?       – Да ну что ты, Лизонька, как же я могу у вас тут? У вас своя жизнь, знаешь, как говорится, в гостях хорошо, а дома ещё лучше!       – Но это же твоя квартира.       – Да, и что? Я то в ней не живу, хе! Всё лучшее молодожёнам, а у вас тут и так всё хорошо!       – Ну какие мы молодожёны? – раздражённо спросила Лиза. – Четыре года уже прошло.       – Чай поставил, Семён Геннадьевич, – из кухни показался Павел, как сразу же был схвачен в крепкие объятия отца Лизы. Он обхватил их обоих руками и прижал к себе.       – Вы для меня всегда детьми будете! Для нас, стариков, вы вот так в пелёнках и будете лежать. Детки мои! Радость то какая!       Семён Геннадьевич потрепал их по волосам, рассмеялся и отпустил. Он направился на кухню, где налил полную чашку кипятка и бросил туда пакетик черного чая.       – Нет, нет, решено, – продолжал он. – Через несколько дней уезжаю, и даже не пытайтесь меня переубедить! Вам лишний рот не к чему.       – Скажешь тоже, па!       – Ну ладно, хорош дуться, – Семён Геннадьевич ласково улыбнулся дочери, откусил половинку солёного крекера и вдруг застыл с какой–то мыслью в глазах. – А то, глядишь, уеду я, а месяцев эдак через девять вам и правда пелёнки понадобятся. А?! Хе–хе–хе!       Слова отца резанули её слух и заставили фальшиво улыбнуться, по–дурацки закивав головой. Павел также глупо заулыбался и почесал затылок. Он вмиг погрустнел, и если бы не присутствие Семёна Геннадьевича, то сразу бы потянулся к дверце холодильника за бутылкой водки.       – Вы хоть это, думаете, мозгуете на счёт потомства? – улыбка не сходила с лица Семёна Геннадьевича. – Пора бы уже.       Они стояли и бездумно расплывались перед ним, пытаясь скрыть ту бурю, что господствовала в их сердцах. Начала Лиза:       – Иногда, пап, думаем. Иногда думаем. Это ведь… ответственность, огромная ответственность!       – Да вы ж не дети, чтобы такого пугаться! Мы вот с матерью, когда о ребёнке то подумали, так сразу и готовы были. Конечно, время было другое, так а сейчас? Будто сейчас что поменялось? Те же люди, всё то же, а кто говорит, что жить тяжеловато, так этих то, жалобных, на каждый век найдётся!       – Нет, Семён Геннадьевич, – возразил Павел, присаживаясь за стол. – Это всё, в общем говоря, правильно, но… дело в другом.       – В чём? – он округлил глаза.       Какая–то мерзкая тишина застучала внутри Лизы и Павла. Семён Геннадьевич пытался её рассмотреть, перепрыгивая взглядом с одного лица на другое, в надежде найти хоть малейшее объяснение прозвучавшей недосказанности.       – Боитесь? – заглянул он в глаза дочери. – Так вы подумайте, какого то счастье, когда родненькая кровиночка появляется на свет! Мать сейчас окрепнет, на ноги поднимем, так и от нас, стариков, проку будет, уж подсобим, если что!       – Да, боимся! – голос Лизы был таким громким, что она сама, услышав его звонкость, в страхе опустила плечи. – Боимся. У каждого человека есть страхи! И в этом нет ничего стыдного!       – Доченька, – протянул Семён Геннадьевич, подозвав к себе Лизу. – Неужели ты подумала, что я вас тут застыдить пытаюсь? Павлуш, чего же это она, и вправду?! Лизонька, родная моя, ты об этом даже не думай! Сейчас медицина скаканула ого–го, это в наши то времена страшно было, хотя и старались не думать об этом. Принесут телёнка в пелёнках, и скажут, что ваше, хе–хе–хе!       Им было не до смеха. Павел понуро опустил голову, а Лиза едва сдерживала себя, чтобы не заплакать.       – Ты погляди, Павлуш, она ещё и нос повесила! Всё у вас будет славно, а о хворях думайте только тогда, когда уж прицепились. Это гадость такая, что из мыслей воплощается и к человеку цепляется, намертво! Вы молодые, сильные, умные, куда вам до болячек! Вам сейчас о будущем думать следует. Подумайте на досуге, подумайте над моими словами.       Оставшийся вечер прошел в раздумьях, в которых оказались сразу все трое. Семён Геннадьевич смотрел по телевизору на кухне программу про рыболовов, слушал в пол уха мнение маститых продавцов снастей и представлял себе дочь, как на руках она держит ребёнка, как идёт с ним в садик по заснеженным утренним тротуарам, как радуется, что её счастье окончило школу и собирается поступать в институт. Павел изучал анатомический справочник и смотрел картинки, изменявшиеся вместе с тем, как он моргал. Позвоночник сменялся сгорбившейся Лизой, утирающей кровь с виска и молящей остановиться, а эта картина, в свою очередь, менялась на тёмные очертания тяжело дышащей фигуры с бутылкой в руке. Лиза же лежала на кровати и смотрела на небо в окно, представляя не имеющее шансов на существование будущее. Во всём этом безумии по–настоящему счастлив был лишь человек, что сидел на кухне и фантазировал о небылицах.        – Паш, – Лиза повернулась к мужу. – Я так больше не могу. Нужно всё рассказать отцу.       – Зачем? Через пару дней он уедет и не вспомнит о нас, как со дня свадьбы. Ты хочешь отправить его домой с печалью, чтобы он поделился ею с твоей мамой?       – Что? – приподнялась она на кровати в недоумении.       – Папуль, я с одиннадцатого класса молчала, уже позабыла совсем о том дне, когда надо мной надругались, я пошла к доктору за помощью и стала бесплодной, а сейчас вот решила сказать… ой, сказала… – Павел старался сымитировать голос Лизы. – Муж мой знает, но узнал поздно, после свадьбы.       В этот момент Лиза увидела где–то в себе скрываемую всё время Тенью пару клубящихся пурпурных облаков, соединённых между собой некогда прочными стальными прутами. Сейчас от них остался один единственный, он стал мягким и провис. Казалось, одно касание способно разрушить эту связь и отпустить облака порознь. Они клубились внутри головы, внутри самого мозга и её самой. Слова Павла, подобно ветру, пошатнули связь, и прут потянулся вправо, а затем, раскачиваясь, начал останавливаться. Это видение прервал телефонный звонок. На экране отобразился неизвестный номер.       – Алло, Елизавета? – послышался знакомый женский голос, однако припомнить, кто являлся его обладателем, Лиза не сумела.       – Да, – робко ответила она.       – Надеюсь, вы ещё не забыли меня. Это Зинаида Николаевна. Льдинская.       Павел заглянул Лизе в лицо и кивнул головой, как бы интересуясь, кто на другом конце связи. Лиза отмахнулась и сказала уже со злобой:       – Помню. Что вы хотели?       – Я бы не стала тревожить вас ввиду наших… В общем, это касается Сергея Глебовича.       – Сергея Глебовича? – Лиза сменила тон и от удивления подошла к окну, затрепав занавеской.       – Он совсем плох. Нам следует обсудить его состояние, потому что, потому что я очень боюсь. Вы хорошо знакомы друг с другом, поэтому я и позвонила. Когда и где я могу с вами встретиться?       Не видя земли, Лиза понеслась на кухню и оторопью прильнула к настенному календарю. Она заводила пальцем по строчкам с числами и пыталась отыскать там часы, время. Растерянность стала её спутником после расторжения союза с Тенью, Лиза вспомнила, что абсолютно свобода и в то же время обречена.       – Когда вам будет удобно? Я могу хоть сейчас.       – Сейчас поздно, – вздохнули на другом конце. – Сможете завтра, часов в одиннадцать, в парке?       – Да, да, конечно. В одиннадцать.       – Хорошо. До встречи.       – Да, до встречи.       Лиза не заметила, как встревоженный отец уже стоял в спальне и наблюдал за ней, дожидаясь объяснений. Она сделала вид, что продолжает находиться в этом бешеном состоянии, достала из стола блокнот и записала на краю листа первую, пришедшую в голову улицу их города, дом и квартиру.       – Клиенты! – наигранно заулыбалась Лиза. – Попросили портрет. Будет!       Отец, поверив её словам, начал становиться спокойнее:       – Ох, доча, что ж ты так пугаешь, как будто случилось чего. Я аж на стуле подпрыгнул, когда ты на кухню забежала. Ты нас так, стариков, не пугай.       Он прикрыл дверь в спальню и вернулся на кухню.       – Клиенты? – прикусил щёку Павел, откинув справочник на одеяло. – И что на этот раз?       – Сергею Глебовичу плохо, – Лиза села на край кровати и взялась за голову.       – Давно в дурку пора! – позлорадствовал он, скрестив ноги. – Прокапают, проколют, может, ещё есть шанс вернуться домой, ну, туда, – он тыкал пальцем себе в висок, – к себе.       – Шанс, – словно опомнившись, задумчиво произнесла Лиза. – Ещё есть шанс…       Она ухватилась за предложенную Павлом идею и теперь трезво оценила её успех, невзирая на всяческий страх и тревогу. Другого выхода, казалось, попросту не оставалось.