Tenebris Сardinalis

Гарольд скрестил руки на груди в защитном жесте и холодно посмотрел на молодую нянечку из приюта. После жизни в Хогвартсе, купаясь в лучах магии — липкой дрёме опасности, так неудачно налипшей на него, находиться в приюте казалось скукой. И дело было даже не в том, что он в принципе предпочёл бы этому месту любое другое, но волшебное, а совершенно в другом. Абсурд и нелепость — без магии он был беспомощнее книззла перед обступившими львами. Гарольду оставалось злиться и ненавидеть всех и вся. В особенности Дамблдора, неожиданно открывшего в себе любовь к власти. Дамблдор бесстыдно и без зазрения совести, пользуясь своими правами опекуна, надел на него магические наручники. Это не просто злило, это порождало в нём всё то самое тёмное, что он старался сдерживать и прятать как можно глубже. Безумие накрывало волной. Оно клокотало в груди и скреблось, скреблось, скреблось, ища выход, вырываясь наружу во взглядах, исцарапанной коже и не сходящей с губ улыбке, в моменты, когда он был один. Единственной преградой для вымещения ненависти был здравый смысл. Без магии бы не вышло ровным счётом ничего. Не бросаться же в импульсивной атаке на толпу или, тем более, старика голыми руками. От такой нелепости Гарольд даже фыркнул. Сумасшествие в чистом виде. И, даже несмотря на то, что ему было нечего терять, он решил затихнуть и просто выждать. Месть — блюдо, которое подают холодным. Неожиданно для самого себя, он обнаружил и некоторую выгоду от блокировки магии. Мигрени прошли, как и вспышки неконтролируемого помешательства, в котором он даже не помнил и не осознавал до конца своих действий. Стало чуть легче дышать, он, кажется, впервые за жизнь посмотрел на мир иначе. Да и, в конце концов, на холодную голову строить планы приятнее, когда ни галлюцинаций, ни навязчивые мысли не мешали сознание в единую, совершенно отвратительную, кашу. Теперь, когда он смог многое обдумать, его пожирали уже совсем иного рода вещи. Собственная совершенная беспомощность перед обстоятельствами, ощущение скованности, связанности, вязкой, нечитаемой опустошённости. Будто бы без возможности снять эти треклятые наручники и вновь колдовать он не был кем-то полноценным. Вздохнув, Гарольд поджал губы, продолжая глядеть на нянечку, которая отчитывала его за неподобающий вид. Не то чтобы он был одет как-то откровенно или вульгарно, всего лишь джинсы и свитер, вместо приютской формы. Но местной власти не нравилось такое проявление бунтарства. И почему, скажите на милость, это обязательно бунтарство? — Все должны соблюдать правила и режим, мистер Уэллс. Уж не знаю, где вы там учились, но это никак не пошло вам на пользу! Сейчас же переоденьтесь, согласно уставу… — Согласно уставу, в выходные и праздничные дни мы освобождены от ношения формы, уроков и трехчасового труда. Сегодня воскресенье, — ровным голосом проговорил Гарольд, с внутренней радостью наблюдая за исказившимся в злости лицом няньки. — Понимаю, вы ведь не так давно здесь. Ещё не успели выучить все эти зубодробительные правила, порядки и графики дежурств. Но не стоит так явно показывать это на публике. Сами понимаете, какой тут контингент. Этим с лёгкостью воспользуются. Конечно, он осознавал, что нарывается на крупные неприятности. Не успел вернуться, а уже нажил себе врага в лице тупоголовой няни, совсем ещё молодой и не знающей о нём ничего. В эту секунду он крайне жалел, что не имел возможности пользоваться магией. О, как бы он был рад наблюдать её страх в глазах. Сейчас она смотрела на него как на возомнившее невесть что насекомое. Но всё может измениться — не сейчас, естественно. Позже. Когда найдёт способ избавиться от наручников. — Что ты себе позволяешь, мелкий гадёныш? — прошипела пухлощёкая няня, имя которой он даже не запомнил, замахнувшись на него рукой. — Я тебя выпорю за такую дерзость! Будешь месяц — нет, два месяца драить туалеты и спать в подсобке! Никаких завтраков и ужинов. Обед будешь получать в меньшей порции, чем другие! Гарольд замер, следя за движением её ладони, поднятой для замаха. Взрослые не били его с трёх лет, когда он мог уже более-менее осознанно пользоваться своим даром и сглаживать все углы конфликтов. Сейчас он не мог ответить, но и, конечно, терпеть к себе подобного отношения тоже. Поэтому, когда ладонь должна была оказаться на его щеке, он отклонился назад. Откровенно нарывался на настоящую порку, которой подвергались многие приютские дети, кто смел нарушать правила. Трое взрослых ребят держали нарушителя, а воспитатели били розгами. Это, конечно, помогало на какое-то время утихомирить бунтовщиков, но позже те по новой продолжали нарушать. Только были уже осторожнее и не попадались открыто. И это был не самый худший вариант. Иной, о котором Гарольд только слышал, но никогда, из уверенности в собственной безнаказанности, даже не задумывался, представлял из себя нечто вроде "комнаты пыток". Именно так это место называли шёпотом, за спинами воспитателей, обсуждая странные, неясные детали, из которых вряд ли хоть что-то являлось правдой. Это была, по сути, местная страшилка на ночь. И никто не хотел попасть в ту комнату и узнать, что же там происходит. — Ты… Как ты смеешь? — прорычала нянька, сжав кулаки. Но потом, возможно, в её голове созрел какой-то очень мерзкий план, отчего ярость сменилась на торжество, затем на безучастное спокойствие. Гарольд невольно напрягся. Такие метаморфозы не сулили ничего хорошего. — Я расскажу о твоём поведении миссис Хадсон, посмотрим, будешь ли таким же самоуверенным и дальше! Но Гарольд и раньше игнорировал взрослых жильцов приюта, а с директором виделся чаще, чем с собственным отражением в зеркале. То ли она так невзлюбила именно его, что частенько наказывала отработками, то ли, напротив, нравился он ей. От последней мысли его перекосило, и он скривился в отвращении. Нет уж, пусть лучше будет взаимная неприязнь. В конце концов, они обоюдно друг друга не переваривали на дух. Она развернулась и быстро пошла к лестнице, немного замедлив шаг у дверей столовой. Вероятно, она ожидала, что он испугается и будет просить прощения, чтобы избежать наказания от директрисы. Представил, как его нянька сейчас, вероятно, надрывается от возмущения, а директриса смотрит на это со скукой. От этих мыслей ему даже немного полегчало. Обычно Хадсон не была строга к сиротам. Ну или, по крайней мере, к Гарольду. Максимум, что она просила его сделать, — это перебрать стопку писем и непонятных отчётов, но он уже привык к этому. Добравшись до своей комнаты, которую никто из ребят не соглашался делить с ним, откровенно боясь нарваться на неприятности, Гарольд намеревался плюнуть на всё и лечь спать пораньше. Но тут в него кто-то со всего маху врезался, отчего он не устоял и вместе с нарушителем спокойствия полетел на пол, больно ударившись плечом. Готовый разразиться всеми ему известными ругательствами, открыл даже рот, но так и замер, не произнеся ни слова, увидев того, кто упал в его объятия. Они смотрели друг на друга, казалось, целую вечность, прежде чем незнакомец с покрасневшими щеками пробормотал что-то похожее на извинения. — П-прошу прощения, — он неловко поднялся, поправил очки, слишком уж большие для такого худого лица, и протянул руку замершему Уэллсу. Мальчишка был копией Малфоя. Как? Как такое возможно? — Я Фил. Недавно тут… Прости, что сбил тебя с ног. Не заметил. Переведя взгляд с лица на сухую бледную ладонь — не такую, к разочарованию Гарольда, изящную, как у Драко, он схватился за неё. Парнишка выглядел так, будто вот-вот расплачется. Такие одуванчики не выживали здесь, гнили самыми первыми или пропадали без вести. Гарольд хотел уже было отмахнуться и наконец зайти в свою комнату, как заметил направленные взгляды ребят в холле. Они смотрели на них с ужасом, перешёптывались, а потом отводили взгляд. Гарольд про себя довольно ухмыльнулся. Его репутация по-прежнему оставалась скверной, все знали, что он порождение дьявола, и, окончательно повеселев, он вновь перевёл взгляд на парнишку, продолжавшего сжимать его ладонь и смотрящего с каким-то щенячьим восторгом. Этого ещё не хватало! — Эм, рад знакомству, — буркнул он, выдёргивая свою ладонь из холодных пальцев. — Я Гарольд. И тебе лучше не находиться рядом со мной, если хочешь, чтобы у тебя появились друзья. У меня скверная репутация, — в ожидании такого привычного разочарования или испуга, Гарольд уже настроился на то, чтобы наконец закутаться в одеяло и проспать минимум сутки кряду. Но не тут-то было. Скудоумный Фил, явно какой-то тронутый на голову, просиял, как при виде начищенного галеона, отсвечивая искренней радостью. — Это то, что нужно, — довольно кивнул наглец и — это поразило Гарольда ещё больше — толкнул дверь Его комнаты. Фил прошёл вперёд, никак не реагируя на немой шок Уэллса. Никто в здравом уме никогда не решался войти в его комнату. — Ты… — выйдя из оцепенения от подобной наглости, он прошёл следом, готовый высказать всё, что думает о парнишке, и выпроводить его восвояси. Но тот будто выпил эликсир смелости и просто забрался с ногами на его кровать, добродушно улыбаясь. — Мне нравится твоя комната. Она чистая, светлая, здесь тихо. Я останусь тут, — заявил Фил, глядя на Гарольда. — Охренел? — выпалил Уэллс и тут же захлопнул рот. Вообще-то он давно уже не выражался подобными словами, но тут ничего подходящего просто не пришло в голову. Это уже было не просто за гранью. Это был предел. — Слушай, я принял твои извинения, и на этом всё. Проваливай! Я не делю ни с кем свою комнату. — Ну… Теперь делишь, — пожал плечами Фил, не впечатлённый чужой грубостью. От былого образа одуванчика не осталось и следа. — Я вообще-то заприметил эту комнату ещё месяц назад. Но, к моему сожалению, её мне не отдавали, как оказалось, она была забронирована тобой. Раз уж ты такой собственник, я готов уступить. Ты можешь поставить здесь ещё одну кровать. Гарольд фыркнул, а затем рассмеялся, запрокидывая голову. Какая ирония. Слишком много новеньких, да ещё и таких наглых, на один квадратный метр. Без магии будет непросто показать их место, но Гарольд слишком часто наблюдал за перебранкой и тонкостью слизеринцев, чтобы бросаться с кулаками. Поэтому, продолжая улыбаться, подошёл к своей кровати, склонился над спокойным Филом и заглянул в его глаза. Люди не любили прямой зрительный контакт и чаще всего отводили взгляд. Но не Фил, нет. Тот с вызовом выдержал чужой напор. Гарольд ухмыльнулся и склонился ещё ниже, пока их носы буквально не соприкоснулись. Он и сам не знал, что хотел сделать: припугнуть, смутить или всё сразу. Фил всего на мгновение вздрогнул, испугавшись, но тут же вернул себе самообладание. Гарольд почти восхитился такой выдержке. — Пошёл. Вон, — прошептал в чужие губы Гарольд, схватив парня за волосы, и потянул голову назад. В глазах Фила вопреки такому варварству вспыхнул азарт. — Если ты тут останешься, я сломаю тебя. Сломаю так же, как делал это с другими. Это последнее предупреждение! Магия внутри бурлила жгучей, кипящей лавой, прожигая запястья накалившихся до предела браслетов острой болью. Она пульсировала в приступе агонии в груди, запертая в тесной, не по размеру клетке, стремящаяся найти выход. Это было сродни лихорадке или жару — мучительно, невыносимо. Желание высвободить истинную суть, то древнее, что стояло куда выше, чем всё живое. Будто уцепилось за этот нелепый момент мимолётной ярости, найдя что-то особенно дикое, несформулированно-опасное в чужом взгляде, вспышке, запахе. — Интересные браслеты, — Фила будто совершенно не смущал нависший над ним сверстник, не пугали угрозы, его заинтересовали два тонких обруча на запястьях. — Я чувствую от них жар… Но, как интересно, они совершенно не оставляют ожогов. Что это? Гарольд моргнул. Ещё секундой ранее он во всех красках представлял, как задушит этого поганца ночью, или случайно толкнёт в душе, и тот размозжит свою голову о плиты. Было слишком много соблазнительных вариантов убийства, но всё погасло, стоило вернуться в реальность. Он перевёл взгляд на свои руки и нахмурился. Браслеты были волшебными, скрытыми от посторонних глаз, даже от волшебников (уж Дамблдор позаботился, чтобы не марать свой имидж доброго дедушки). Но каким образом Фил мог увидеть их? Обман? Попытка найти рычаги давления? — Ты их видишь? — прошептал Гарольд, переводя настороженный взгляд на странного парня. — Конечно, я их вижу, — буркнул Фил, поправив съехавшие на переносицу очки. — Здесь и символы есть, только я их никогда раньше не встречал. Это… Руны? В горле пересохло. Жар перешёл от рук к лицу, а от лица к затылку. Пульсация магии прекратилась, и та, будто почуяв опасность, затаилась где-то в глубине. Гарольд никогда и ничего не боялся. По крайней мере, он всегда считал, что единственное, что достойно страха, это смерть. Но взгляд этих синих любопытных глаз нервировал и порождал внутри потусторонний ужас. Браслеты не могли стать видимыми, иначе давно бы уже Гарольд корчился в агонии — дурацкий статут секретности, из-за которого нельзя было показывать проявления магии магглам. Не то чтобы Гарольд вообще знал, как тот действует, но описание в брошюре, данной ему и другим магглорожденным перед отъездом, обещало незабываемые муки. Тем не менее Фил щурился, изучая письмена на браслете, и даже не пытался помочь Гарольду разгадать эту неясную головоломку. «Может, Фил маг и просто не знает об этом?» Эта мысль казалась самой правильной и логичной, если бы не одно но: браслеты были скрыты от Любого постороннего взгляда. Только Дамблдор мог видеть эти наручники через свои зачарованные очки. И сам Гарольд, потому что в принципе умел видеть и ощущать магию. Может и Фил такой же? Что-то во всём этом было не так. И с Филом тоже что-то было не так. Гарольд отпустил чужие волосы и отстранился, отойдя немного назад. Фил мог быть шпионом Дамблдора? Вполне. С того станется послать кого-то, предупредив о наручниках, чтобы проследить за подопечным. Наверное. Это бы многое объяснило. И похожесть Фила на Драко, чтобы Гарольд подпустил к себе чужака. Бесстрашие перед угрозами. Заинтересованность браслетами. Желание делить с Гарольдом комнату. Всё было слишком… Перенасыщено. — Тебя послал Дамблдор, да? — хмыкнул Гарольд, даже успокаиваясь. — Этот старый хрен не может оставить меня в покое хотя бы летом? — Дамблдор? Понятия не имею, о ком ты. Я приехал из Германии. С пяти лет кочую по приёмным семьям. Полгода назад переехал вместе с приёмной семьёй сюда, а потом они от меня отказались — и вот я здесь. «Ага, конечно, приёмные семьи. Ну-ну». — И почему же они отказались от тебя? — Потому что у них будет свой ребёнок, — протянул Фил и пожал плечами, а затем, выпрямившись, размял шею и как-то устало выдохнул. — И так обычно всегда. Либо родные дети встают на передний план, либо невозможность и дальше содержать сироту. Впрочем, меня давно это уже не трогает. Так про какого Дамблдора идёт речь? Впервые слышу о таком. Твой родственник? Гарольд моргнул. Будь у него магия, он с лёгкостью определил бы, врёт тот или нет. Без своей силы оставалось лишь заострять внимание на эмоциях и языке тела. Вроде как, когда люди врут, они инстинктивно отводят взгляд, чешут кончик носа или начинают закусывать губу. Но Фил выглядел спокойно и смотрел в глаза без какого-либо страха или сомнения. Словно говорил правду. Но и это казалось неубедительным, чтобы поверить. Гарольд раздосадовано подумал, что слишком привык рассчитывать на магию, поэтому совершенно не доверял даже собственной интуиции. — Неважно, — отмахнулся он, поджимая губы. — В любом случае ты не будешь здесь жить. Можешь делать с этим что хочешь, но я привык быть один. — Тебя вот-вот отведут в комнату наказаний, и эта кровать будет пустовать какое-то время, — улыбнулся Фил, по-птичьи склонив голову на бок. — Я могу быть полезным и посторожить твою… Комнату. Пока ты не вернёшься. Гарольд сощурился. Откуда Филу знать это? — И с чего такие выводы? — Ты нахамил дочери директрисы. Насколько я успел понять за этот месяц, никто ещё не отделался от наказания за хамство в сторону её дочурки. Родная кровь дороже разбавленной, — хмыкнул Фил, явно забавляясь. — Как бы там ни было, сомневаюсь, что эта комната тебе понадобится в ближайшее время. Фил, как для новичка, был слишком осведомлён обо всём. О няньке и её родстве, о комнате наказаний, даже о том, что эта комната принадлежала ему. Гарольд решил не рубить сгоряча, как сделал бы это обычно, а понаблюдать. То, что при всей сложившейся ситуации он точно переживёт эту дурацкую комнату, чем бы она ни была, он даже не сомневался. В конце концов, куда этим магглам до запретного леса или тайной комнаты с дремлющим в ней василиском? Что они могут сделать против сгорающего заживо тела или давящей силы Дамблдора? Когда угроза незрима, она страшнее и беспощаднее, чем та, о которой знаешь и которую видишь. Конечно, волнение было. Без магии он во многом беспомощен и против нескольких взрослых вряд ли способен что-то сделать. Но это в любом случае не сравнится с магией и её извращёнными понятиями о похвале и наказании. И боли. Закатив глаза к потолку, Гарольд просто схватил Фила за тонкое запястье и с силой дёрнул на себя. Тот, не ожидавший такого варварства, не успел предпринять что-либо, поэтому слетел с кровати прямо к ногам Гарольда. Глядя на коленопреклонного и удивлённого наглеца, Уэллс ощутил прилив удовольствия. Даже если это последний день в его жизни, он запомнит его. Фил выглядел невинно прекрасно: распахнутые бледные губы, большие глаза и сползшая с худого плеча футболка делали его хрупким и… милым? Гарольд никогда и ни к кому не примерял такое тошнотворно-приторное слово. Оно казалось каким-то нелепым и нескладным, как сама эта копия Малфоя, но удивительно подходящим к нему. Гарольд видел в глазах Фила вызов, азарт, нежелание покоряться. Но тот не пытался подняться или смутиться. Просто смотрел на него снизу вверх. Гарольд и сам не понял, что творит, но в следующее мгновение обнаружил свой ботинок на бедре наглого вторженца. — Знай своё место, Фил. Именно здесь, у моих ног оно. Ясно? И не волнуйся ты так, я обязательно вернусь, куда бы меня не отправили. А когда это случится, — губы тронула ухмылка, — ты первый, кто узнает об этом. Быть моим врагом — не лучшее твоё решение, спроси у любого. Убрав ногу и схватив того за ворот футболки, Гарольд дёрнул её с силой в сторону. Послышался треск и сдавленное шипение, он накрутил ворот на кулак, так, чтобы тот врезался в чужое горло. Потянул его на себя, следуя при этом к выходу. Таким образом, Филу, явно не желавшему задохнуться, ничего не оставалось, кроме как последовать за ним на четвереньках. Гарольд, не оборачиваясь, открыл дверь и с ещё большей силой дёрнул футболку в свою сторону. Фил держался за края ворота пальцами, задыхаясь от сжавшейся вокруг шеи горловины. Его взгляд уже не был таким безмятежным. Напуганный и злой. То, чего Гарольд добивался. Кое-как выпихнув вторженца из своей комнаты, он с силой хлопнул дверью перед самым носом пытающегося отдышаться и в тот же момент что-то сказать Фила. Плевать. Совершенно плевать, кто и что подумает, увидев эту картину. Гарольд и раньше не отличался хорошим поведением, но грубой силой обычно не пользовался, стараясь незаметно портить жизнь паразитам магией. Вроде все знают, кто виновник травм, но никаких доказательств не было против него. А тут такая открытость, обычно не свойственная ему. Плевать! Вздохнув свободно, он плюхнулся на свою постель. Ему нужно было выспаться.

***

Комната наказаний. Громкое название для самого страшного места приюта. Слухи о нём казались забавными — детская фантазия рисовала ужасные вещи, выдумывала пытки, зловоние, маньяков в кожаных масках. Но это были сказки, не более. Приют не стоял ни на древних храмах, ни на кладбищах, в его стенах не бегали и не пищали крысы, нахально ворующие сырое мясо с кухни и поедающие глаза мирно спящих младенцев. Гарольд всё время лишь скалился, даже не представляя себе помещение, не находя в этом смысла. Он не полагал, что когда-либо окажется здесь. И теперь, стоя посреди пустой комнаты, разглядывая сырой бетон, исчерченный мелкой вязью трещин, выкрашенный прямо поверх в грязную зелень, тусклую лампочку под потолком, его почти пробирали мурашки. Помещение словно гнило заживо, забивало травящими спорами лёгкие. Но и сидеть здесь, в одиночестве, пять часов, выжидая возвращения нянечки — не худшая участь. Скорее бы он погиб от скуки, чем от чего-то серьёзного. Безопасное, тихое место без людей — сюр, а не наказание. Гарольд хмыкнул, совершенно не впечатленный, и уселся прямиком на пол. Привалившись затылком к стене, прикрыл глаза и вздохнул. Звякнул замок, шаркающие шаги, постепенно отдаляясь, стали совсем неслышимыми где-то около поворота — там, как помнил Гарольд, была лестница. Впервые за последнее время внутри всё закаменело, затихло до полного штиля. Не хотелось ни злиться, ни обижаться, ни вспоминать. За сомкнутыми веками темнота — абсолютное ничто, как и вокруг него — вакуум. Стоило лишь абстрагироваться и распускался космос, всё та же пустота, лишённая звёзд и звуков. Идеальное место. Покой разрушил резкий, неприятный шум. Будто бы капля воды, собравшись, рухнула наконец вниз, разбиваясь о металл. Морщась, Уэллс оглянулся, отгоняя дрёму. Проверить собственные навыки в столь агрессивно рекомендуемой доктором медитации вряд ли выйдет. Замерев, пытаясь определить источник звука, Гарольд даже затаил дыхание. Тишина, как уже обнаружилось мнимая, давила своей тяжестью на перепонки. Казалось, было слышно даже тихий постук паучьих лапок по потолку. Все чувства обострились, как при ощущении опасности. Но, выждав, по внутренним часам с пару минут, так и не уловив очередного всплеска, Гарольд не удержался и выругался, падая обратно. «Какая глупость», — пронеслась мимолётная мысль. Не прошло и часа, а тревога уже начинала есть заживо, докучая даже сильнее фонового треска, и... Гарольд застыл, когда понял, что всё это время игнорировал самое главное. В стену, прямо за его спиной, скреблись. Неуловимый за дыханием и сердцебиением звук за эти пару минут приблизился, словно тварь медленно, но верно раскрошила когтистыми лапами бетон, протиснулась меж арматурных укреплений стены. Ничего не прекратилось, даже когда Уэллс развернулся, вжимаясь ухом в стену, пытаясь уловить что-то новое. Из дальнего угла комнаты донёсся всхлип, но он не повёлся, продолжая вслушиваться, ловя всем телом мелкую дрожь под пальцами. Гул перерастал в глушащее крещендо из шелеста, вязкого скулежа и визга, когда всё резко стихло, замерло льдом ладоней на глазах. Тени пели, когда сознание вновь прояснилось. Гарри жмурился, утыкаясь лицом в колени, пытался заткнуть нелепые мысли, ещё чувствуя землю под ногами, не падая в небо. Смех темноты пробирал до мурашек. Казалось, что подними он глаза — увидит десятки протянутых в его сторону рук, просящих пойти за собой. Противиться желанию и просьбам было сложно. За спиной, он знал всей своей сутью, нечто уже доело бетон, замерло аморфной массой и ждало, пока он вновь обратит внимание. Вены сияли сквозь кожу — по ним бежал чистый флуоресцент, в них рождались сверхновые, тут же рассыпаясь до звёздной пыли. Он был как слепой со связанными руками — только чувствовал, представлял текстуру и вкус рвущихся наружу сил. Хотелось защититься, спрятаться в собственном светящемся замке, затерявшись в пролётах подземелий. В реальности же пустота смотрит в бездну и Гарольд кривится, кусая губы, уверенный — мор стоит рядом. Если бы только он мог сейчас видеть, то отвечал бы на пустой, всевидящий взгляд. Бездна бездну призывает. И так всегда. Гарольд не мог вспомнить, сколько раз ему снились собственные похороны. Сожжение тела, уродливый дешёвый гроб, вечный склеп в виде открытых шумных речных вод — неважно. Упокоение, именно им смеялось видимое, протягивая руки, гладя шероховатой ладонью по ещё тёплой коже. Мертвецы пылают и их тушит не стоящее сердце, сама Смерть, срывающая цветок души с солнечного сплетения. Он видел острые белые пальцы, ловил глазами бездну, когда тащил по чердаку ещё бьющуюся Аннет, припаявшись зрачками к её грудной клетке. Мышцы рук гудели, отнималась от непривычной тяжести спина, с сырых пальцев соскальзывали пряди густых волос, но останавливаться не было желания. Впервые он видел что-то настолько красивое. Сияющие, дрожащие цветные нити, становящиеся всё тоньше и тоньше, скатывающиеся, будто бы сами, в клубок. Тени пели, смотрели со всех углов неосвещённого пыльного закутка под крышей. Он был не один в своём счастье, делил, не сожалея, восторг с безликой Тишиной — со Смертью. Мор был и там, каждый раз, вызывая щенячий восторг, провоцируя на новую пробу металла. На глазах проступили жгучие крупинки слёз, когда к тику часов прилип ещё и скрежет замочной скважины. Мёртвая тишина влилась в уши, забиваясь невозможно глубоко, пытаясь спрятаться. От кого? Куда делся Морок? Это был не сон, но хождение по тончайшему канату действительности, резкое переживание, от которого весь мир ужимался до него одного и застывал ледяной глыбой. Дверь скрипнула, отворилась, занося в собой маленькое новое солнце. Тени трусливо рассыпались по углам, дрожа, превращаясь в статичность. Бледное око ада, не торопясь, приближалось, да так и замерло на миг, немо нависнув сверху. Теплые пальцы вплелись в волосы, оглаживая сырую кожу, со звериной нежностью лаская. Затылок с силой впечатало в стену, когда ответа на неразборчивый рык не последовало. Гарольд сбился со счёта на третьем ударе, захлебнувшись в алом мареве. Со звуками моря его швыряли о скалы. Его штиль против чужого урагана — никто не пострадал, кроме вод. Рассудок бился надвое, дрожал, вылавливая из поднявшегося рокота отдельные мотивы. Губами поймал своё имя, когда острый носок ботинка впечатался под рёбра, когда, словно повторяя нечто неуловимо-знакомое, эта же обувь впечатала лицом в пол, вдавливая до хруста. Наружу вырвался истеричный, сломанный смех. И он очнулся. Гарольд закашлялся, резко вдыхая, находя себя сломанной деревянной куклой, брошенной у забора. Собственная кожа пахла гарью и пеплом, жжёными девичьими волосами, подпаленной кошачьей шерстью, бензином. Стало жарко, почти обжигающе. Воющий, урчащий огонь, убивавший до того тьму, казался настолько реальным, что становилось жарко. Саботаж или предательство? Ему изменяло и неживое пламя. Гарольд открыл глаза — исцарапанные в кровь предплечья отрезвляюще-болезненно ныли, отвлекая от мыслей, лицо-гематома, сплошной закат, гудело не меньше. Он был один в подвале. Из-за запертой двери слышались крики и треск. Кто-то бежал, что-то падало, билось с грохотом об пол. Сердце замерло, выбрасывая единственную рациональную строчку — это точно было реально. В комнате стало заметно светлее, с лучами куда-то сбежали и тени, и глаза, бросив Гарольда, неспособного скрыться в трещинах на потолке. Цепляясь дрожащими руками за стену, морщась от ощущения бетонной пыли, липнущей к коже, он поднялся на ноги, осознавая, что не чувствует тела. Веяло гарью, но уже отличной, реальной, а подтверждением из-под двери вился грязно-серый дым. Нечто незримое подтолкнуло Гарольда, и он в несколько шагов преодолел расстояние. Едва коснувшись двери, он отдёрнул руку — металл был раскалён докрасна, обжигая ладонь. Но других вариантов не оставалось. Подступившая тревога встала комом в горле. Необходимо было принять решение незамедлительно, не раздумывая. И между попыткой к бегству, и участью средневекового мага сгореть заживо, он бы предпочёл первое. Запястья охватило резкой, невыносимой болью и Гарольд, нервно усмехающийся, оглушённый, не замечающий даже собственного сорванного криком голоса, ударился плечом о жалобно скрипнувшую дверь с проржавевшими петлями, мгновенно падая в жар коридора. Как он пробирался к выходу, оказавшись в ловушке из ревущего, грохочущего пламени, в окружении паникующих детей, он не помнил. Всё смазалось и осело пеплом у ног, опало рухнувшей крышей и поднятой пылью. Отозвалось звоном в ушах. Гарольд оттолкнул какого-то мальчика от себя, тот пролетел через лестничный пролёт, затерявшись в лизавших бетон языках пламени. Крик стих. Гарольд, закрыв рукавом рот, рванул в сторону туалета. Этот коридор был единственный не тронутый пожаром. По пути пришлось расталкивать паникующих и плачущих детей, а когда оказался в туалете, облегчённо выдохнул. Здесь было окно. Прыгать со второго этажа конечно самоубийственное решение, но другого варианта не было. Либо так, либо он погибнет вместе со всеми под завалами. Скрип метала и грохот обрушающихся балок был тому подтверждением и сигналом к действию. Гарольд выдохнул, вцепился пальцами в оконную раму, посмотрел вниз. Куст под окном двоился перед глазами, но это должно смягчить падение. Он повис над пропастью и, крепко зажмурившись, отцепил пальцы, падая. И его подхватила невидимая сила, буквально отшвыривая. Едва ли Гарольд осознавал, как оказался здесь, на клочке залитого тёплым рыжем светом асфальте. Бетон обжигал ступни, причиняя боль, но он не ощущал дискомфорта, лишь сильнее вдавливал ногти в нежную кожу запястий. Сердце бешено стучало в груди, норовя пробить рёбра и выскочить прямо на раскалённый бетон. Ночь вобрала в себя смог и поднявшуюся пыль, ветер подхватывал могучее пламя и увлекал его за собой в самую высь, где терялись кучерявые, из-за дыма чёрные, облака. Трёхэтажное здание, прежде служившее ему домом и какой никакой но защитой, сложилось под тяжестью рухнувших деревянных перекрытий. Рёв огня смешался с криками и плачем, кто-то необдуманно прыгал из окна, теряясь на фоне чернеющих от сажи и смога обломков, а кто-то так и не смог найти выход. Внутренности скрутило болезненным спазмом, его вывернуло наизнанку, сжало со всех сторон и обдало жаром подступающим всё ближе пламенем. Гарольд вздрогнул, вытер рот тыльной стороной руки и отступил на несколько шагов назад. В его глазах отражалась разбушевавшаяся стихия, пожирающая жадно всё на своём пути, она медленно и неуклонно настигала его, загоняя в ловушку. Это подстегнуло к действиям, оторопь спала и Гарольд, повиновавшись инстинкту, резко развернулся и бросился к кованым небольшим воротам, служившим для доставки продуктов. Нужно было уносить ноги.