Карманный театр

Улица Есенина

      Номера рядом с кнопочками тяжёлой подъездной двери горели красным. Нажми одну – она загорится зелёным и издаст неприятные фальшивые гудки. И неважно правильная она или нет – исход один. Именно поэтому бывает тяжело нажать кнопку, особенно если не до конца знаешь, какой номер тебе нужен.        Ева вновь исподлобья окинула взглядом красные кнопки.       «Дима сказал, что 40. Значит 40.»        Рука взметнулась вверх, целясь указательным пальцем в нужное число. Во второй руке мотылялся всё тот же пакет с «Трагедиями Шекспира».       Кнопка загорелась зелёным. Пошли гудки.       П-иии-п.       А если это не та квартира?       «Скажу, что перепутала или промолчу»       П-иии-п.       А если его не будет дома?       «Уйду. Я за ним бегать не собираюсь»       П-иии-п.       А если ответит?       Противный писк прервал знакомый голос.       — Да. Кто это?        — Выходи.       Сомнений в том, что он её не узнает или не выйдет, Ева не допускала изначально. Просто не приходило в голову. Нет, значит, нет.        П-иии-п.       Кнопка «40» стала такой же красной, как и остальные.       «Я дважды не повторяю»       Слова, которые каждый раз повторял Отец, позже их стал повторять и Дмитрий, а теперь и она. Её хотелось быть похожей на них даже в самых незначительных вещах. Хотя бы потому что их уважали, и они оба всегда добивались своего.       Однако теперь что-то не сходилось.        Вспоминался вчерашний разговор. Дмитрий с неестественно прямой спиной. Его преданный взгляд побитой собаки и странные слова.       По жизни в одиночку никак. По дороге всё равно должны встречаться друзья, пусть и непостоянные.        П-иии-п.       Железная дверь медленно открылась.       Ева заметила, что стоит, плотно сжимая ручки пакета, отчего ладони вспотели. Руки по очереди скользнули туда-сюда вдоль джинсов, временно передавая пакет друг другу, затем одна бесцеремонно вытянулась вперёд.       — Ева.       На неё уставились любопытные голубые глаза. Парень посмотрел сначала на неё, потом на вытянутую руку, потом опять на неё.       «Так бы и треснуть, чтобы не таращился»       — Что?       — Моё имя.        — А-а-а…       Его рука смело пожала её руку. Без доли сомнений. Будто так и надо.       Такая большая, если сравнивать. Разом накрыла.       «И он не смог дать отпор тем петухам?»       — Тоша.        — То есть Антон?       Парень широко улыбнулся и покачал головой. Недавние побои ничуть не мешали ему натягивать кончики рта чуть ли на уши. Видимо, такой вопрос он слышал далеко не впервые.        Ева вскинула бровь, сосредоточив на нём внимательный серьёзный взгляд.       — Да? И как тогда? — В получившейся интонации проскакивали нотки раздражительности и недоверия.       — Артур. Ударение строго на «А». Так уж вышло. — Лёгкое пожатие плечами. Либо проигнорировал, либо даже не заметил её настроя.       Ева молча протянула ему пакет.       Тоша отрицательно покачал головой и отступил на шаг, разворачиваясь к двери. Улыбка на его лице угасла.        — Если ты позвала меня только ради этого, то зря. Это – подарок. Я его не заберу.        — А мне он зачем!?       Изначально вопрос должен был прозвучать, как « Зачем ты мне это подарил?», но тогда бы это выглядело так, будто она попалась на его уловку. Равносильно проигрышу.       Ну а чего он ожидал? Что она будет стоять краснеть и двух слов не свяжет, улыбаясь и щебеча себе под нос?       Кроссовок постукивал мыском по плитке. Ева ждала ответа, продолжая пристально на него смотреть. Ещё вчера она избегала его взгляда, из-за странной манеры таращиться. Создавалось впечатление, что он без приглашения заглядывает прямо в душу. А сейчас просто хотела испепелить на месте, как в начале недели, когда он стоял под дождём и пререкался. И плевать, какие там у него глаза!        Постукивание стало чаще и чаще, а потом резко сошло на нет, как только Ева заметила свою оплошность.       «Да-да. Спокойствие, уверенность и хладнокровность»       Тоша пожал плечами. Ключи разблокировали железную дверь. Домофон пискнул. Кнопки на короткое время загорелись зелёным.       — Просто.        — Ладно. Постой.       —Что-то ещё?       Ева фыркнула. С такой манерой общаться, переставал удивлять сам факт, что он схлопотал по лицу.       «Не только по лицу, наверное»       В такую жару в толстовке и чёрных джинсах. Даже без «рванья» на коленях. Чуть прихрамывает. И лицо не лучше. Спрятал синяк на идиотской стрижкой. Зачем? Всё равно видно же. Что в синяках страшного? Лёд приложил, чтобы сошёл быстрее и вперёд. Да и сама причёска, скорее привлекает недоброжелателей, чем служит укрытием. Такие из моды вышли ещё в середине нулевых, когда они оба в детский сад ходили. Эмо-бой чёртов. Боец из него паршивый. Таких бить – один позор. Как вообще можно было согласиться на такую победу?       Дверь захлопнулась. Он всё ещё стоял и ждал. Удивительно, как только кому-нибудь из жителей подъезда не приспичило зайти или выйти, или хотя бы сделать замечание, чтобы не стояли двери не размагничивали. Чудеса.       — Зачем ты вчера заходил? — Рука взметнулась вверх, привычным жестом поправляя выбившуюся светлую прядь. Глупо, но хорошо успокаивает. Получше, чем тот трюк с окном и облаками.       — Погулять.       Чёлка пару раз подпрыгнула на ветру, демонстрируя все фиолетовые и коричневатые оттенки на щеке и под глазом, и опустилась на прежнее место, как только он остановился в нескольких шагах от неё.       Ева хмыкнула.       — Ну, пошли, Ромео, погуляем.       — Ромео?       Ева пожала плечами.       — С такой причёской без разницы. Что Ромео, что Тоша. На Артура не тянешь. Максимум на Артемона.       Тоша виновато улыбнулся и развёл руками.       — А что с причёской?       Кроссовки с лёгкостью спрыгнули с бордюра и зашагали по асфальту, выбирая направление и задавая темп прогулки. Его кеды поспешили вдогонку.       – Да так. Если бы не голос, спутала бы тебя с девчонкой. Не удивительно, что те двое к тебе привязались. – Зубы тактично щелкнули, глуша язвительные нотки.       Стоило лишь повернуть голову, как он нахмурился и спешно отвёл взгляд.       Пришлось спросить по-другому.       – Зачем тебе всё это?       – Нравится.       – Получать по лицу?       –Да нет. Это просто они ничего не понимают.       – Объяснишь?       Легкий порыв ветра подхватил пряди челки, путая и разбрасывая по лицу. Он попытался собрать их, попутно мельком на неё посмотрев. Хотел понять, продолжает ли она издеваться.       Ева встретила его взгляд прямо и открыто, без доли злорадства, просто ждала ответа.       – Терпеть стадо не могу. Штампованные. Отошел от общей нормы – сразу забьют. И где тут гуманность? Почему все строят мнение о человеке чисто по внешности? Нравится мне эта прическа. Но это не значит, что я ною, слушаю «эмокор»* и тащусь от Бирсака* или Алекса Эванса* .        Ева выдала себя первым же вопросом.       – Кого?       Тоша вздохнул.       –Проехали. Я хотел сказать, что мне просто нравится эта стрижка. Как она на мне смотрится. И этот факт не значит ничего кроме этого.       Он озадаченно перевел взгляд на Еву и тут же нахмурился, услышав скептичный смешок. Моралист такой – само правосудие. Что-то этот «не такой как все» никак не складывался с позавчерашним дрожащим комком под баками, одним видом молящим «только не бейте». Ева захихикала, а потом не выдержала и засмеялась в голос. Тоша цыкнул и, кивком поправив челку, заложил руки в карманы толстовки. Ева рассмеялась пуще прежнего, но тут же поспешила выставить вперед указательный палец и прикрыть рот свободной ладонью.       – Подожди. – Пояснила она, стараясь отсмеяться.       Он не ответил. Но и не ушел.       – Знаешь как это со стороны выглядит?       – Что?       –Твоя позиция.       – Ну? – Его взгляд скользил по сторонам, мельком останавливаясь на лавочках, деревьях, машинах, тротуарной плитке – на чем угодно, лишь бы не на ней. Ева остановилась. Говорить, когда её не слушают, ей не хотелось. Трюк сработал. Через несколько шагов он замедлился и обернулся.       – Я слушаю.       Губы Евы расползлись в довольной ухмылке. Он подчинился ей, не думая, как дрессированная собачка. Вот тебе спокойствие, уверенность и хладнокровность.       – Пошли.       – Пойдем. Сама же остановилась.       Ева не ответила. Она уже успела догнать его и, подрезав, спрыгнула с бордюра и побежала к качелям.       – Туда пошли.       Качели жутко скрипели. Стоило для проверки толкнуть их ногой, и они тут же недовольно заворчали, браня тех, кто посмел потревожить их почтенный покой. Сиденья на них не было, потому Ева ловко остановила их рукой и забралась на железное основание ногами, а затем выпрямилась во весь рост и взялась за местами поржавевшие поручни.        Перед ней предстал вид на вечернее небо. Вот-вот и солнце начнет садиться. Сначала застенчиво станет сползать вниз, а потом скроется за пятиэтажкой, передав функцию светила уличным фонарям. Самый заурядный закат, который ей только доводилось видеть. Дешевая романтика.       Солнце, будто услышав её мысли, стало краснеть и скатываться к горизонту. Только теперь Ева могла проследить за ним чуть дольше, чем до крыши – она поднималась, взлетала к солнцу, в то время как оно стремилось вниз. Пальцы сильнее стиснули поручни. Она была на высоте, пока вновь не начала падать. Ощущение падения всегда настигает внезапно, потому её взгляд стрелой метнулся вниз в поисках причины и уперся в руку, перехватившую поручень, чтобы толкнуть его вперед с большей силой. Тоша её раскачивал.       – Так что там с моей позицией.       – Ты себя с головой выдал.       – Не понимаю, о чем ты.       – Ну этот. Как его.       – Бирсак?       Ева ухмыльнулась.       – Вот видишь.       – Что?       – А вдруг я имела в виду твоего Шекспира?       Он продолжал следить за качелями, чтобы вовремя за них зацепиться и толкнуть еще сильнее.       –Все равно не понял.       Ева вздохнула и закатила бы глаза, если бы качели вновь не понеслись вверх.       – Ты врешь сам себе, пытаешься казаться тем, кем ты не являешься. Другие это видят. Ты говоришь, что тебе нравится то, как смотрится прическа, но уточняешь, что ни в коем случае не тащишься за определенным списком личностей. Если бы это было так, ты бы не знал об их существовании.       –Но…       –Подожди. Плевать, что ты там слушаешь или нет. Это неважно. Ты сказал, что терпеть не можешь, когда мнение составляют только по внешности – так?       – Да.       Ева подождала, пока скрип сойдет на нет, когда качели достигнут определенной точки траектории, и продолжила:       – Получается, твоя позиция – протест?       – Ну да. В каком-то смысле.       – Паршивый протест.       Очередного толчка не последовало.       – Почему это?       – Потому что ты только говоришь. «Ненавижу стадо». «Они ничего не понимают». «О чем с такими говорить?». – Качели замедлились и на этот раз поднялись не так высоко. Ева отцепилась от поручней и спрыгнула на песок, поросший травой. – Как попугай.       Она поднялась и стала отряхивать сначала колени, а потом и ладони, от песчинок.       – Только говоришь и ничего для этого не делаешь, понял? Протест – не пустые слова, а прежде всего действие.       – С чего ты взяла, что я ничего не делаю?       – Видела, как ты справляешься с проблемами. – Ева хмыкнула, демонстративно задрожав и заслонив лицо руками. – Чего ж ты не показал им, что они не на того напали?       Сказать ему было нечего. Оно и видно. Ей бы тоже было стыдно, будь она на его месте.       – Да ладно тебе. Я никому не скажу. Просто, понимаешь, они на это и рассчитывали. Что ты завоешь, как девчонка, и не будешь сопротивляться. Вот и всё. А ты бы мог дать отпор. Хотя бы постараться. Для себя.       – Их же двое было. И они старше…       – А я девчонка. И что? Должна была тебя там бросить?       – Это тут причем?       – Да притом, что ты, черт возьми, ноешь! Их же двое…Они же старше… А ты возьми и сделай! По крайней мере, если бы ты хотя бы попытался, то сейчас не опускал глаза и не отводил бы взгляд.       Пошли к черту спокойствие, уверенность и хладнокровность. На кой черт она вообще так старается, если существуют нытики, которые своим существованием обесценивают все, что она делает?       Хотелось его ударить. Треснуть так, чтобы выбить из головы всю дурь. Отрезать эту чертову челку и посмотреть в глаза. Оставить его без маски. Без панциря, в котором он прячется, скрываясь от самого себя.       Он смотрел на нее и молчал. Это бесило ещё больше.       –Пошел к черту!       – Опять уйдешь?       – Что!? – Ева остановилась. Она уже успела спуститься с детской площадки на стоянку, но остановилась. Чему-то в его словах удалось её задеть.       – Ты так каждый раз делаешь. Не замечала?       На этот раз он не остался смотреть под окном, не схватил за руку и не постучал в дверь. На этот раз он решил не только заглянуть в ее душу, но и залезть туда, чтобы вытащить то, к чему она сама не знала, как подступиться.       В первый раз она захлопнула окно. Во второй убежала домой. В третий не открыла. И сейчас опять собиралась уйти. Так, она пыталась оставить за собой последнее слово. Но это было не той победой, которую одерживали Отец и Дмитрий. Они всегда оставались до конца и никуда не торопились, потому что были в себе уверены. Она же бежала от себя, постоянно на них оглядывалась и строя мнимые иллюзии. Уверенность. Вот почему у них было все то, что они принимали за данность – власть и уважение, а она только тренировалась и повиновалась, мечтая об этом. Этот чертов нытик открыл ей глаза. Надо же! Какая ирония!       Грудная клетка содрогнулась в беззвучном смехе. Ева всхлипнула, вытерев подступившие слезы, и рассмеялась.       На улице стали зажигаться фонари.       – А вот и не уйду. Понял?       Ещё пару мгновений он, нахмурившись, смотрел на неё, а потом непринужденно пожал плечами. Так легко, будто она спросила который сейчас час или куда им дальше пойти. Этим движением он будто говорил: «без разницы».       – Ладно. Тогда пойдем дальше?       – Стой.       Тоша демонстративно опустил взгляд на ноги. Кеды, поочередно, попытались оторваться от песка, но у них ничего не вышло – он усмирил их одним лишь взглядом.       – На кого я похожа?       – В смысле?       – «Карманный театр». На кого я похожа?       Желтоватый свет фонаря падал на его лицо и волосы. Тоша помотал головой. Светлые пряди благодаря старому искусственному освещению казались золотыми. Ева поняла, что так он прячет улыбку.       – Вот только попробуй сказать, что на собаку!       – А чем тебе собаки не угодили?       – Ну, а если серьёзно?       – А если серьезно…        Он замолчал и перестал улыбаться. Голубые глаза пробежались по ней с ног до головы, чтобы остановиться, встретившись с ее глазами. Тишину прервал вновь тот же уже почти переставший ломаться голос.       – Волчица.       –Да?       –Ага.       Тоша молча кивнул в сторону их двора.       До следующей пятиэтажки они молчали.       – Улица Есенина. – Констатировал он, читая табличку с адресом.       – Ага.       – Он тебе нравится?       Ева пожала плечами.       – Я как-то не думала.       – М-м-м… – Задумчиво протянул он. – А я? Мне говорят, что я на него похож.       – Что?       – Не веришь?       – Я подумаю.       Ева покосилась на него, поправляя выбившуюся прядь. Два дома и они на месте. Так мало. Также как и до конца каникул – чуть больше недели. Жалкие десять дней и она уедет.       –Тоша.       Его имя на губах звучало непривычно. Так, будто она громко сказала слово, значение которого не знает. От осознания этого внутри все перевернулось. Но он ответил – выставил себя дураком с ней за компанию.       – Если я завтра зайду, ты не убежишь?       Ева медлила. Так ничего и не сказала до самого подъезда.       Красные огоньки на железной двери вечером смотрелись немного зловеще. Казалось, будто неверный номер откроет дорогу в ад. Как глупо.       – Я скоро уезжаю. – Вдруг выпалила она.       – Надолго?       – Не знаю. Брат собирается продавать квартиру.       Очередная глупость. Зачем ему это знать?       Ева постаралась быстрее достать ключ и разблокировать дверь. Только сейчас она заметила, что всё еще держит в руках подарочный пакет с «Трагедиями Шекспира».       «Пусть».       – Так ты выйдешь?       Она кивнула. Нужно учиться ставить последнее слово иначе.       – Конечно. Хочу послушать про волчицу. Ты уж придумай что-то интересное.