Без тебя. Прости меня

Вечер приобретал оттенки бурого шампанского и неспешного откровения, в котором каждый мог, наконец, если прислушаться, открыться друг другу. Стать друг с другом нечто целым, стать друг другу драгоценным открытием и, может быть, даже... ***       before... Бах. На соседней крыше слышатся чьи-то явно не трезвые голоса восклицания: на последнем этаже кто-то разбил окно, выкинув в закрытую створку старую фоторамку из выразительного дерева со старой фотокарточкой с выразительными лицами. Пацаны, которые побухивали на крыше уже часа три и коротали там свой достаточно поздний час, заорали и издали безобразный хохот, когда девушка из окна вторила им: «Придурки, заткнулись там!». Этим кем-то была не кто иная, как Женя. *** Даня, как последний придурок, имбицил и дико виноватый пацан стоял под окнами, крича во всю мощь, что было сил, «Жее-еее-ня!!». Его крики, разумеется, не помогали. Женя сидела, притаившись, в комнате, оперевшись о холодную стенку и прижав к себе ноги, обхватив дрожащими руками коленки и тихо испуская едва слышный плач. Плакать — было не её. Все последние полгода, за которые она усвоила, что слезами ничему не поможешь. Милохин не исправится, его миссии не изменят своего течения, его поведение не станет шёлковым. Люди вокруг не станут меньше злорадствовать. А люди были жестоки, между прочим. Своими грязными языками и сварливыми поступками они рушили их хрупкий мир, который был построен когда-то. В который она сама не могла поверить и, виделось ей сейчас, поверила, в итоге, зря. «Как-то даже не хочется разбирать, что они катали. Я даже не помню. Помню только, как они друг на друга смотрели, как в конце целовались. Так на душе хорошо. Вы так подходите друг другу...» Слёзы накрапывали на размокшую посредине подушку. Руки выбивали всё своё отчаяние, потерянность и страх, лупя по ней же. В конце концов, настал момент вытереть распухшие веки руками и подать признаки своего существования в этих стенах сокрушающемуся под окнами тик-токеру. Даня уже месяц не жил, а существовал. Не спал, не ел. Не мог работать и дружить, просто не мог ни с кем общаться, поддерживать контакты, ибо физически не мог иной раз подняться с постели. Все его контакты с ребятами из «Дрим Тим» сошли на нет, пропала мотивация на всё, что рядом с ней имело смысл, и, что наиболее страшно для человека, наверное, потерялось доверие и уважение к себе. Способность гармонировать с собой, поднатаскивать себя, подбадривать, где надо, где надо — осмысленно критиковать. Появилось дикое, непомерное желание врезать себе, искалечить себя, изуродовать, избить до полусмерти. Такие мысли были страшны. Некогда беззаботный и вполне счастливый юный парень вынужден был проходить через это, хоть и никто вокруг него не желал ему через это пройти. И снимать напряжение в зале для бокса. Фигурное катание стало больной, кровоточащей раной. Последний раз он выходил на лёд вместе с ней, это было чудесною зимой. Когда весь мир и все ценности мира принадлежали им, и их Вселенная ещё не была ничтожно и бесполезно разрушена. С тех пор он выбросил коньки в дальний шкаф, перешёл на худо-бедное питание, в результате чего похудел уже на три килограмма, что для его комплекции было не так уж незаметно, стал улыбаться только для галочки, чтобы не повадно было всегда только печалиться и узнавать в отражении в зеркале того человека, которым он меньше всего хотел быть и которым, собственно, как и все мы, в здравом уме, не хотим стать. Женя померкла на его глазах, как солнышко меркнет за жадными тучами. Она тоже стала выдавливать из себя жалкое подобие улыбки, пропадать с общественных радаров, сбрасывать мамины звонки и есть через пень-колоду. Естественно, такое положение дел было ужасающим, разочаровывающим, правильнее сказать, катастрофическим. — Жее-еее-ня! — очевидно было, как его крик еле сдерживаемо переходил на плач, как в его глазах умирала вся человеческая жизнь, которая прежде в нём искрилась и не могла не нарадовать окружающих, а теперь только вызывала гору сочувствия, которое он хотел только выбросить с балкона, как выбросила из разбившейся вдребезги форточки Женя последнюю счастливую фотографию с ним. Это было какое-то очередное пати. Женя не особо придавала значение месту и времени, она не могла вспомнить, даже когда специально вспоминала, при каких обстоятельствах их так чудесно и мило сфотографировали. Она помнила только — такое нельзя забыть, весь с этого началась их абсолютно другая жизнь, — как на утро они уже проснулись в одной квартире, в одной постели... Женя была заспанно смешная, Даня с утра был бодр и что-то шутил, но это лишь потому, что его возбуждала такая необыкновенная и ранее невиданная Женечкина красота, которая ему открылась, из-за чего он не спал всю ночь — хоть и не усердно пытался, пока девушка уже сопела под его боком, — только под утро получив свои один-два часа некрепкого сна, по итогу которого сразу очнулся в бодром и наипреподнейшем настроении и романтическим настрое. Женя была не очень смущённая всему происходящему, скорее, она уже тогда приняла своё большое счастье и осторожно берегла его, лишний раз не заглядывая в будущее и максимально точно оценивая по достоинству каждый их влюблённый и окрылённый момент. Но будущее продлилось и недолго. Злые языки начали шептать, что Даня изменяет. По прессе прошёлся слушок. Специально обученные люди обыграли всё так, что ситуация показалась достоверной, если учесть, что Даня на какое-то время уезжал на съёмки клипа, а Женя трудилась для следующего масштабного мероприятия. Неосознанно парень отдалился от своей мечты, когда в его жизнь пришла бывшая девушка, с которой, как оказалось, не всё было чисто, и тот, дабы не впутывать фигуристку в эту напряжённую и далеко не приятную ситуацию, стал разрешать всё сам. Она, вроде как, ему верила, но что-то уже шло не так. Потом подкрался момент, когда стали писать и про Женю. Тут Дане было уже несдобровать. Столько всего навалилось! И что это вообще такое начало происходить? Не выдержав и не имея силы на то, чтобы справиться со всеми внутренними конфликтами и внешними склоками, которые развернулись вокруг них, он по-лёгкому решил уйти в забытие: стал напиваться. Пару недель он провёл так, находясь на съёмной квартире, которая была приобретена на определённый период ещё до того, как они выбрали с Женей собственную и съехались туда — живя вдвоём и посвящая время себе, за общим бытом и общим, нерушимым до поры до времени их счастьем. Жалел ли он? Да. Жалел, очень жалел. Вроде бы, ничего такого грешного на самом деле не сделал. Не изменил. Не изменял, вернее, и не думал даже, надо сказать. Решал, вроде бы, свои проблемы сам, по-взрослому, как мужик. Но должен ли был так психовать и держать от неё секреты? Нет. Должен ли был срываться с ничего и уходить в неоправданный (в любом случае) запой? Всё и так слишком очевидно. А Женя? Что Женя. Просто сорвалась. Не выдержала нападков со стороны, безразличия человека, который ещё недавнее время назад считал её всем своим жизненным смыслом, везде с собой брал и чуть ли не на руках носил. А тут... просто пропал. Исчез. Сдрыснул, слился, как говорят. Прощают ли такое, если сильно любишь? Она не знала. И не могла терпеть уже двадцать минут, как он стоял под окнами её квартиры, которая ещё только-только была их, не могла терпеть этого унижения. Этого стыда, который брал её перед соседями. Хотя, если подумать, то это её уж точно не в первую очередь волновало. Ей самой было стыдно заявиться на балкон с зарёванными глазами, показать, что она такая слабая, что настолько доверяет ему свою жизнь, что ревёт нескончаемо из-за него уже третьи сутки (как минимум, не считая до этого непродолжительных срывов). Страшно. Страшно посмотреть в его глаза, найти там сожаление, проснувшуюся совесть, которая уже всё равно ничего не нарешает, увидеть в них мольбу или, напротив — жуткое для неё с некоторых пор безразличие. Страшно подавать надежду, в смысле которой пока дико не уверена. Если плачет — значит, из-за него, козла. Если из-за него — значит, любит, несмотря на. Если любит — рано или поздно простит. Невзирая на здравомыслящую гордость и уважение к себе, как к закалённой этой жизнью и её несправедливостью спортсменке, наконец. — Жееее-еее-ка! — с практически полным отсутствием надежды и с застывшим комом в горле от невыступивших покуда слёз кричал на последнем издохе Даня, ёжась от холода мая, который в этом году не щадил, и от собственного отчаяния, которое опутывало с каждой секундой её гробового молчания всё сильнее, всё жёстче давя на психику и сковывая чертоги истосковавшейся и потихоньку сходившей по ней с ума души. Это был запрещённый приём. Раньше она смеялась и деланно замахивалась на него с кулаками, норовя врезать за его нерушимую смелость, когда он выводил её из-за себя, но одновременно делал таким лёгким и уже не заботящемся о всём ином, ничего не стоящем, её настроение. Сегодня она готова была врезать ему по самое не балуй за это дрожащее «Жека!»; за эти неуместные серенады под балконом на глазах у всего честного народа в этом районе; вообще за всё, что он ей причинил. Если бы он только появился не там, под окнами, на прохладной, несмотря на весенний завершающий месяц, улице, а под её дверью, на лестничной клетке. Но она знала: его наглости не хватит. — Иди в задницу, Милохин! — уже выкрикнула она, что было силы, не особо заботясь о том, кто это услышит, что подумает он и что прочитает в её голосе, полном безрадостности и стремления покончить со всем, не исключено, что и с этой жизнью. Но Женя была, что нельзя не подчеркнуть, умная. Она бы не стала сводить концы с жизнью из-за какого-то парня-негодяя, который однажды не по своей вине вошёл в её жизнь, уже по своей воле не покинув её по окончании знакомого всем проекта. Парень стоял под окном побитый и несчастный. Его хотелось обнять и приласкать. Если бы не знать, что это он во всём виноват, доведя до слёз и исступления нашу хрустальную девочку, нашего стойкого чемпиона во всём и везде. Он. Он и только он. И ему тоже в редкие минуты исключения хотелось обнять себя, пожалеть, заказать и съесть лишний кусочек пиццы, чтобы хоть немного поднабрать. К слову, старые джинсы уже были на нём более свободны, если б не подходящий к ним ремень. Но потом, нет, он говорил себе: «Что-о, чувак? Ты не заслуживаешь такого отношения к себе!». Снисходительного отношения. И его ноги сами понесли к знакомому адресу, к известному дому и дающему хоть малейший, но шанс, балкону. В ход пошла тяжёлая артиллерия. Последний его униженный бросок вверх сорвавшимся голосом. — Жеее-еее-нька! Женечка-а!.. — произнёс он на выдохе. — Ты можешь всё, что угодно думать про меня, что я — скотина, это так, я согласен! — слова рассыпались на несвязные обрывки, но он честно старался, как мог. — Ты знаешь, ты знаешь меня лучше всех, как никто другой... Я... Я... Всё, что угодно, могу сказать, но самое главное будет, что я... Придурки на крыше снова невовремя заорали и засмеялись. Точнее, заржали, но сразу это слово вставлять в текст было неприлично. Даня почти сказал самое важное. Хоть она уже слышала не раз, в более располагающей и тёплой обстановке. — Твою мать! — огрызнулся он то ли на себя, то ли на них. — Я люблю тебя, малыш! Слышишь? Молчание по-прежнему разрезало тишину. С той единственной фразы она пока больше не проронила ни слова. Весь промозглый воздух содрогался в ожидании, последует реакция или нет. Даня стоял, отчеканивая в уме свои дальнейшие слова, правда, вскоре психанул и просто завис с задранной, как и стоял уже полчаса на одном и том же месте, головой, раскрытым ртом, из которого исходил тяжёлыми вдохами и выдохами пар, и широко-широко распахнутыми глазами, казалось, даже не моргая. Всё, чего он сейчас ждал, — благословения с небес. — Я при всём своём желании больше не поверю тебе, Милохин. — только на первый взгляд спокойно отрезала Медведева, проходясь раскалённым ножом по ледяным венам, выглядывая на балкон и через несколько же необнадёживающих секунд, равным самым жёстким пыткам, скрылась обратно, в квартиру. Его душа была прикована сюда, она осталась здесь, под этими злорадствующими окнами разделяющего их пространства, около стены, которая теперь навсегда была между ними по ЕГО воле. Опуская голову, которая уже почти затекла в таком положении, что его ровным счётом не волновало, Данила попрощался со своей любовью. И оставил у скамьи, у подъезда, свой подарок — розового медвежонка. Который остался доверчиво сверкать чёрными глазками — отражающими в своей пустоте весь свет ночных улиц — и нести своё пугающее бремя, набираясь грязи, пыли и бездушия асфальтового покрытия, на котором отныне восседал, опираясь о бетонную стену, прощально глядя в глаза своему другу, Милохину-старшему (ибо самого его символично звали Даней). Остался вместе с другим медвежонком. Медвежонком Женькой (Даня любил её так называть). Которая, в порывах рыданий, не могла сдержаться, чтобы не проводить своего мальчика душераздирающим взглядом в окно, стоя к нему в полоборота в пространстве тёмной комнаты без всякого освещения.