Медвежонок

Лишь отдалено Чонгук понимает, что упал — и то по стрельнувшей от боли головы, что ударилась об асфальт. Чонгук даже не понимает, что кричит через зубы. — Смотри на меня, — родной голос, словно за веревку, вытягивает его из неожиданной лавины боли. Тэхён касается в душе, тревожно трепещет вокруг Чонгука, но юноша едва это чувствует — он полностью тонет в боли в груди, напоминающей ожог, только изнутри. Борясь с чернотой перед глазами, Чонгук находит взглядом Тэхёна, пытается повернуться к нему, но даже движение головы взрывает ещё большую боль. Чонгук чувствует хаос вокруг, но может думать только о том, как сложно и больно ему дышать, как разрывает плечо изнутри и снаружи, как Тэхён смотрит на него. — Пусти меня, — Тэхён просит и на мгновение Чонгук замечает его ладонь — почему-то всю в красной влаге, — которой мужчина касается щеки, помогая Чонгуку повернуться к себе. — Пусти, душа. Чонгук чувствует его, но не может перебороть боль. Он очень старается заглушить её, пытается сконцентрироваться на глазах Тэхёна и будто увидеть там его душу, которая мечется без своей половины, и страдает от фантомной боли. — Тэхён, — Чонгук может лишь его имя выдавить, но хотел бы сказать, как страшно от дрожи, что бьет тело от боли, как плохо ему сейчас до холодного пота, как ему не опустить стену, что возвел случайно. — Чонгук, в тебя попали пули, — словно поняв, что Чонгук ещё не осознает случившегося, Тэхён очень мягко объясняет, даже на мгновение заставив Чонгука позабыть о разрывающей боли. Он обожает низкий голос, пусть даже его практически не слышно из-за выстрелов вокруг. — Я подниму тебя. Чонгук, тебе нужно давить на рану. Понимаешь? — Тэхён говорит такие простые слова ему, конечно, Чонгук понимает. Но ответить не может. Как и не может давить рукой на мокрую от крови одежду — боль чуть отступила, как Тэхён перестал давить. — Пожалуйста, дави изо всех сил, — убедившись, что Чонгук хотя бы не убирает от раны руки, Тэхён заглядывает ему в глаза и поджимает губы. Чонгук первые видит столько боли в них. Но всего через секунду даже Тэхён его не удерживает — Чонгука тянет в бездну боли, что глушит звук и свет вокруг. Отдаленно юноша чувствует руки мужчины, прижимающие к крепкому телу, слышит в голове просьбы давить рукой и правда старается, но единственное, о чем он может думать — скорей бы кончилась эта боль. Чонгук не существует. Он с агонией умирает. Содрогается в любимых руках, разбивает свою душу в чужом теле на части, истекает кровью, слезами и потом. — Чонгук, ты молодец, — Тэхён снова появляется перед глазами размытым пятном, но Чонгук точно чувствует его глаза, полные боли. — Мы едем в операционную. Ещё немного потерпи, душа. Пара минут и будет не больно. — Тэхён, — от слов мужчины Чонгука словно тянет обратно в жизнь. Он внезапно чувствует под собой что-то твердое, замечает, как пролетают мимо стены, а по бокам от него — двоих людей в халатах. — Я тут, — Тэхён аккуратно направляет его голову на себя, — обезболивающее действует, душа. — Тэхён, — Чонгук облизывает губы и снова всем телом дергается, вспомнив про боль. — Побудь с медвежонком, — слова почему-то даются ему сложно. Чонгука пленят сверкающие цвета вокруг — то белый, то голубой, то карий, когда Тэхён снова поддерживает и направляет на себя его голову. — Не смей прощаться. Ты выживешь, — даже в таком состоянии Чонгук кривит губы в легкой улыбке. Тэхён всегда диктует свои правила. — Хотя бы год рядом, год, — моргать становится все сложнее, веки словно ресницы словно прилипают к коже. — Мы оба будем с ним рядом. Не один десяток лет, — Тэхён говорит с такой не присущей ему нежностью, но Чонгуку, остаткам его сознания, нравится. — Я пойду в операционную. Он мой соулмейт, я не отойду, пока он чувствует боль. — Я люблю тебя, — заплетающимся сознанием Чонгук понимает заботу Тэхёна. Он хотел бы дать тоже в ответ, но его слишком сильно тянет в сон даже без наркоза. — Тэхён, я… — Потом расскажешь, моя душа, — Тэхён снова появляется перед ним, но Чонгук едва ли видит его за своими ресницами. Он словно плачет, но Чонгук не чувствует капель слез на своей коже. Ему всё ещё до ужаса больно и горячо в плече, его знобит холодным потом, но больше всего хочется спать — Чонгук очень устал. У него больше нет сил. — Просто моргнешь и всё будет хорошо, — Тэхён убеждает его, а Чонгук верит, старается не моргать, чтобы подольше не оставлять Тэхёна с таким страхом одного. Даже сквозь собственную стену из боли Чонгук чувствует его разрывающее отчаяние. — Душа, — он отзывается, впервые возвращая Тэхену собственное прозвище, и очень старается ответить на прикосновение губ, но сознание за мгновение начинает уплывать. Перед полнейшей темнотой Чонгук успевает ясно увидеть Тэхёна — правда плачет. А Чонгук не был бы Чонгуком, если бы в его раздирающем болью сознании последней мыслью была бы не красота Тэхёна даже со слезами в глазах. Выжить хочется хотя бы ради того, чтобы увидеть его снова.

•••

Чонгук едва успевает выдохнуть “Душа”, как его глаза закатываются. Тэхён с трудом чувствует, как его боль ускользает из собственного тела, но отпустить ладонь не решается. — Нам нужно сделать рентген и провести операцию, — кто-то медперсонала касается его. Обычно Тэхён бы скинул с себя чужое прикосновение — он не любит их, — но сейчас не может пошевелиться. От теперь не скривленного в боли лица Чонгука страшно оторвать взгляд. — Сколько займет операция? — Титаническим усилием Тэхён кладет горячую руку юноши на стол и наконец отнимает собственную, теряя последнее прикосновение. — Мы привезем его после в палату, где вы поселились. Подождите там. А операция… Судя по всему, задета кость. Никаких гарантий нет, но не похоже, чтобы его жизнь была под угрозой. Думаю, нам хватит трех часов. Три часа ада. Тэхён, конечно, не смог уйти далеко. Его словно нитями из сердца тянет к операционной. Где-то там до ужаса перепуганный Бэкхён, который мог увидеть, как Чонгука переносили по больнице. Его надо утешить, Тэхён знает. Но просто не может заставить свое тело отойти дальше двадцати метров от Чонгука. — Тэхён! Мужчина сильно вздрагивает от ощутимого толчка в плечо. Судя по голосу Чимин не первый раз его зовет, а судя по толчку — видимо Тэхён совсем не проявлял признаков жизни. Чимин просто так его бы не коснулся, Тэхён достаточно успел узнать его, чтобы понимать это. — Где, — взгляд фокусируется на встревоженном лице юноши. Чимин тоже плакал. Тоже то ли потому что плакал Чонгук, то ли потому, что Тэхён. Он, правда, собственных слез не чувствовал, но глаза сейчас сильно болят и слезятся. Вопрос, не озвученный до конца, отпадает, когда Тэхён видит позади Чимина Юнги с Бэкхёном на руках. Удивительно тихим малышом. Тэхён не ощущает себя в пространстве, словно бы он сильно пьян. Он не чувствует, как поднимается с каких-то стульев во весь рост, но видит словно со стороны, как меняется всё вокруг него. — Ты лучше сиди, — Юнги свободной рукой Тэхёна почти что обнимает за лопатки, но мужчина снова не противится прикосновению. Напротив, ощущая пустоту внутри, он немного легче себя чувствует от того, что снаружи он не один. — Медвежонок, — Тэхён не слушается руки мужчины, к ребенку своего соулмейта — ребенку своей души, — тянется, забрать хочет. Но ещё одна пара рук силой его усаживает обратно. Тэхён не чувствует ни удара от столкновения с жесткой скамьей, ни боли, лишь толику раздражения, что малыш ещё не в его руках. — Ему вкололи успокоительное, — благо Юнги сразу же сажает Бэкхёна на бедра мужчине и сам опускается рядом, пока Чимин усаживается с другой стороны. — Он так истерил, словно… Юнги не договаривает, а у Тэхёна руки предательски трясутся, когда он привычно прижимает ребенка к груди. Крохотный такой, что страшно его сломать парой движений. Особенно без Чонгука, который знает, как надо, как помочь. — Словно он знал, что Чонгук может умереть, — Чимин заканчивает фразу и с присущей ему любовью к детям нежно проводит ладонью по волосам мальчика, убирая челку с глаз. Тэхён, наверное, немного едет от пустоты внутри. Но он не может не видеть в этом крохе черты Чонгука. — Вам бы в палату, Тэхён, — Юнги снова касается спины, хлопает кажется по ней, а Тэхён лишь крепче прижимает к себе малыша, словно его хотят отобрать. — Тут суматоха из-за раненных. — Я не могу отойти. Никакой суматохи Тэхён и в помине не чувствует, но подняв голову, действительно видит снующих врачей между каталками с пациентами. Не только Чонгук пострадал, но спросить о том, сколько ещё раненых Тэхён не может. Говорить сложно без души в теле. — Что ты чувствуешь? Он, — Чимин неуверенно сглатывает и смотрит на Тэхёна взглядом сильно похожим на Бэкхёна, когда тот сильно переживает. — Он жив? Точно. Тэхён ведь ничего не сказал им. — Ключица. Ее задело, — слова отрывками всплывают в памяти, но ярче всего — лицо Чонгука. Бледное от потери крови. Перепуганное до ужаса и залитое слезами. Гримасы боли. И та самая боль, что выкручивала все его тело. Его бедный Чонгук. — Три часа. Не обещают, но угрозы жизни быть не должно. — А ему, ну, больно? — Нет, — Тэхён прикрывает глаза и сосредотачивается на своей душе. На темном поле, что видит перед глазами. Обычно Чонгук для него кажется теплым силуэтом впереди — Тэхён видит его (чувствует) и словно море омывает своими эмоциями. Подчиняет эту черноту вокруг и соединяет ею их души. — Я чувствую его. Знаю, что он жив и что ничего не чувствует. Он спит. Весь сжался и совсем не двигается в душе. — Это ведь наркоз, там даже сны не снятся. Запомни, как ты будешь его чувствовать, когда он будет отходить от наркоза. Это пригодится для исследований. — Юнги! Как ты можешь! — Чимин, совсем забыв о состоянии Тэхёна и Бэкхёна, тянется через них и со шлепком бьет Юнги по груди. — А если бы меня ранили, если бы меня оперировали, и тебе вот сказали запоминать, что ты чувствуешь ради каких-то там исследований! — Я бы всё до деталей запомнил! — Ты бессердечный! Тэхён предусмотрительно отклоняется назад, чтобы их с малышом не задело. С теплом родного тела в руках дышать становится чуть легче и боль в голове отступает. Прикрыв глаза, Тэхён следит за ссорой друзей и прислушивается к Чонгуку. Его сердце бьется, успокаивая Тэхёна этим. Три часа проходят сложно. Но не так плохо, как если бы Тэхён был совсем один. Бэкхён в руках даже не двигался за эти часы, но Тэхён уставал его держать, поэтому временами перекладывал удобнее. Не позволял никому забрать малыша с рук — тогда руки снова будут не поддаваться контролю и трястись. Что операция закончена, Тэхён узнает сам. Он подрывается на ноги, чувствует, как его везут, как Чонгук стал чуть заметнее в душе, и встречает прямо у распахнутых дверей из операционных. — О, — врач, та самая девушка, что говорила с ним, когда Чонгука погрузили в наркоз, замирает на месте, увидев Тэхёна и зевающего Бэкхёна в его руках. — Вы тут. Операция прошла хорошо. Кость задело, но повреждение не страшное, реабилитация будет не сложной. Он потерял много крови, уже заснул, но в сознание после наркоза пришел, это хороший признак. — Я почувствовал, — Тэхён кивает и позволяет Бэкхёну прокрутиться в руках, чтобы увидеть Чонгука. Малыш затаивает дыхание, когда за врачом открываются двери и двое санитаров выкатывают каталку с бессознательным юношей. — Да, собственно, — девушка наклоняет голову и хрустит шеей, отступая чуть в бок, чтобы не мешать вывозить Чонгука из дверей. — Он будет спать, потерял достаточно крови. Обычно после такого сон длится пару часов, лучше ему не мешать. Но если будете вести себя тихо, можете быть рядом. — Хорошо. Спасибо, — Тэхён склоняется в благодарный, низкий поклон, который последние лет десять от него никто не видел. Он не обращает внимание на тихий свист Юнги позади себя и, выпрямившись, идет следом за санитарами — своей душой, на самом деле. — Что с папой? — Малыш позволяет себе говорить, только когда они отходят от хирурга. — Тэхён, он- Тэхён позволяет себе перебить чужую речь. Тоже впервые за долгое годы. — Нет, медвежонок, — мужчина даже без стараний вкладывает огромное тепло в голос, чтобы успокоить. — Чонгука поранили в плечо. Но он будет в порядке, вот увидишь. Всё хорошо, скоро проснется и будет с тобой теперь постоянно играть. — О, — малыш тянет звук, мило вытянув губки, и заглядывает за плечо санитара перед ними, силясь увидеть Чонгука. — Хорошо. Но плохо! — Нет плохого без хорошего, медвежонок, — Тэхён легко помещается за ними в лифт и сам нажимает кнопку их этажа, наконец тоже вглядываясь в Чонгука. Он абсолютно спокоен внешне. Так же, как и внутри. Но Тэхёну хочется забрать его домой. Уложить в мягкую постель и закутать в теплое одеяло. Лежать рядом и словно дракону охранять свое самое главное сокровище. А пока Тэхён примагниченный к нему идет следом и игнорирует суматоху вокруг. Весь мир разом перестал существовать, хотя мужчина так боролся ради него. Болью Чонгука словно смыло все приоритеты. — Хённи, не шуми, чтобы не разбудить папу. Ему нужно отдохнуть, — опустив Бэкхёна на пол, Тэхён подходит к каталке, чтобы помочь переложить Чонгука на кровать привезенную сюда за пару дней до переезда. — Я придержу раненную руку. — Господин Ким, не поймите неправильно, но вы можете навредить, ведь вы не знаете, где- Должно быть красноречивый взгляд Тэхёна сказал всё вместо слов. Коренастый молодой юноша замолкает под давлением, а после покрывается краснотой, слушая слова Тэхёна. — Я лучше любого знаю, как не навредить, потому что чувствую его боль. Никто из двоих санитаров больше не мешает Тэхёну поддержать руку и плечо, пока они поднимают Чонгука и легко перекладывают на постель. — Я подключу датчик, на пост и дежурному врачу придет уведомление, если ему станет хуже. Но если вы что-то чувствуете или заметите, нажмите на всякий случай вот тут кнопку, — второй юноша говорит Тэхёну совсем спокойно, пока первый встал в сторонку и не поднимает больше взгляда на мужчину. Тэхён бесцельно следит за руками медиков, пока их наконец не оставляют одних. Бэкхён даже не занял себя раскраской или игрушками, лишь забился в угол диванчика и наблюдает тихо за происходящим. — Давай поедим? — Тэхён, скрипя сердцем, заставляет себя отойти от Чонгука и не оборачиваться на него каждые пару секунд. Малыш переводит взгляд на мужчину, разливая своими влажными глазами боль в нем. Конечно, Тэхён сразу подхватывает его в объятия и усаживает поверх себя на кресле, что пристроил около Чонгука. Не может он не смотреть на него, не быть близко и не касаться его уже прохладных пальцев. Еду поэтому им приносят Юнги и Чимин. Сидят рядом несколько часов, переговариваются тихо, иногда заставляют Тэхёна отвечать, но не пытаются их обоих оттащить от Чонгука. Уходят, когда ночь уже давно темнеет за окном, Бэкхён заснул в руках, а Тэхён так и не может пошевелиться, прикованный нитями из души к Чонгуку. Неладное он чувствует заранее. Тэхён поднимается и аккуратно перекладывает ребенка в кресло, чтобы подойти вплотную к Чонгуку и коснуться ладонями его лица — оно безмятежно, но внутри он… Словно подбирается. Нажав на кнопку, мужчина внимательно следит за своими ощущениями, чувствует, как всё меньше и меньше становится Чонгука в нем, а после разрывается. Так же, как сразу после выстрела. Через мгновения после волны боли, которая захлестывает Тэхёна со всех сторон, комнату наполняет крик. Чонгук, распахнув глаза, выгибается неестественно, словно не чувствует повязки на руке. Тэхён едва успевает сжать его плечо и прижать к матрасу, чтобы не навредил себе, его юноша будто и его не чувствует. Чонгук превращается в один огромный вихрь боли и страха. Где-то за спиной начинает звонко плакать перепуганный Бэкхён, а Тэхён едва ли может дышать, следя взглядом за стекающими по лицу юноши слезами. — Прости, — он шепчет и перед тем, как закрыть веки, касается губами лба Чонгука, — прости, душа. А после Тэхён ломает себя на части, обхватывая собой Чонгука внутри их общей души и подавляя его, запрещая ему чувствовать. Боль — или сам Чонгук, — борется против него, но Тэхён изо всех сил удерживает, шепча прощение, ведь однозначно ранит его душу такой грубостью. Снотворное будто вкалывают не только в Чонгука, но и Тэхёна. Мужчина, ослабев от силы того, что ему пришлось подавлять, ломая душу в юноше, оседает на кресло, лишь краем сознания заметив, что медвежонок снова плачет в руках Чимина.

•••

В родной кровати хорошо. Чонгуку приятно от мысли, что дом Тэхёна стал уже совсем близким — как ни один другой в жизни после родительского. Улыбка сама просится на губы от того, что мужчина забрал с собой малыша, чтобы Чонгук мог выспаться. А он был бы не против проснуться от их игр и объятий на самом деле. То, почему вокруг оказывается не их комната, Чонгук понимает не сразу. А после, как в замедленной съемке — вечер перед ночным городом и тихие просьбы уехать в безопасность, работа-работа-работа, а сверху в два раза больше усталости. Точно, Чонгук ведь выбрал быть рядом с революционером. — Тэ, — горло странно болит, стоит попытаться говорить. Чонгук закашливается и почему-то слезящимися глазами озирается, наконец замечая его. Тэхён странно подался вперед, словно готов Чонгука силой прижимать к матрасу. Он, конечно, был бы не против такого исхода событий, но понимание, что они в больнице сваливается внезапно. Все вокруг смешивается в непонятную картинку: их вещи в огромной комнате со столом, освещенной лишь одним торшером рядом с кроватью, сидящий на кресле рядом Тэхён с таким жутким видом и странная спутанность в голове. Чонгук словно забыл нечто безумно важное. — Не смотри… Как хищник. Тэхён не отвечает, но всего от пары слов Чонгука его плечи заметно расслабляются и боевая стойка наконец испаряется. Мужчина молча берет бутылку воды с тумбы и помогает попить, идеально подстроившись под глотки Чонгука и удобно поддерживая ему голову ладонью. С влагой, протекающей в желудок, становится немного легче существовать. — Почему ты так напрягся, — Чонгук спокойно усмехается, когда Тэхён подсаживается к нему ближе, на край кровати, но почему-то осторожничает и не прикасается. — А где медвежонок? Резкий факт пугает. Чонгук почти подрывается, но Тэхён успевает поймать его и силой заставить лечь. Словно лентой перед глазами мелькают кадры — временный переезд сюда, истерика Бэкхёна утром и днем, когда он вырвался и подбежал к паре, стоящей под прицелами камер. И не только. — В тебя стреляли, — Тэхён подтверждает осознание боли, что мурашками пробегает вдоль позвоночника. Лишь сейчас Чонгук чувствует, насколько странно пульсирует его ключица и плечо, как тихо гудит голова. Не страшно совсем — даже на один процент не похожа на боль, что была в начале. — Тебя бы убили, не успей я, — волнения Тэхёна окутывают словно только сейчас вспомнившего об их связи Чонгука. Тэхён в душе беснуется, как море в преддверии шторма, не находит себе места внутри. — Ты очнулся через пару часов после операции, но кричал так, словно… Чонгук чувствует, как именно он кричал. Чувствует ужас, что сковывает Тэхёна по рукам и ногам, не дает нормально говорить. Возможно, в тот момент Тэхён испугался за него сильнее, чем когда почувствовал раны от пуль. — Ты вредил себе, — слова мужчине даются с трудом, но он всё ещё не пытается прикоснуться к Чонгуку, лишь смотрит в глаза и не прячет своих чувств, помня просьбу юноши. — Мне пришлось подавить тебя внутри, чтобы ты потерял сознание. Как ты… Чувствуешь что-то из-за этого? — Оу, — Чонгук тянет тихое, пытается вспомнить очередной сбежавший кусок из памяти, но там пустота. — Я не помню такого. Голова и плечо болят, а так… Ну, я нормально? В меня стреляли, но думаю я в самом нормальном состоянии, которое только может быть после такого. Слова сами выливаются в болтливость, а отступающие из души Тэхёна темные волны только подстегают болтать больше и больше. Чонгук слабо улыбается и здоровой рукой тянется к Тэхёну, накрывая его ладонь своей и нежно поглаживая. — Ты не навредил мне. Не переживай, родной. — Я так испугался, — слова срываются шепотом. Чонгук знает, говорить о слабости для Тэхёна сложно, а оттого юноша ещё сильнее ценит эти слова, молча показывая это в сжатой ладони. — Ты был… Тебя три часа оперировали, а Бэкхён под успокоительным спал на мне. Я не мог, просто не мог отойти от операционной… — Они не меня пытались убить, — почему-то факт собственного ранения нисколько не беспокоит Чонгука. Куда важнее сейчас открытый как никогда Тэхён. — У них почти вышло. — Почти. Но им недолго осталось жить, да, душа моя? Но Тэхён не усмехается на его слова, лишь устало качает головой. Впервые после пробуждения Чонгука он сам касается его, сплетает пальцы рук между собой и взгляд на них же опускает. — Когда ты очнулся и кричал… Врачи сказали, что я мог сделать тебе хуже. Это была реакция на наркоз или последствие сотрясения, но то, что я воздействовал нашей связью, могло сильно ранить тебя. — Посмотри на меня, — собственный голос звучит непривычно строго — так обычно говорит Тэхён, но сейчас Чонгуку нужно быть сильным ради него. В глазах мужчины жуткая усталость, только краснота явно не от нее. Тэхён плакал. — Я в порядке, — стараясь смягчить голос, Чонгук тянет Тэхёна за руку к себе, молча прося лечь рядом. — Я правда в порядке. Не смогу, наверное, одеваться и готовить, но… Всё неплохо, Тэхён. А когда будем дома, станет вообще замечательно. Поняв его просьбу, мужчина укладывается рядом, но Чонгук ловит его в процессе и направляет его голову себе на живот. Тэхён сопротивляется, нависает лишь над ним, а после с выдохом аккуратно опускается головой прямо на Чонгука. Пальцы юноши вплетаются в потерявшие объем волосы Тэхёна, с предельной нежностью перебирая пряди. Чонгук первые оглядывает себя, но бинты скрыты под больничной рубахой, а левая рука лежит в плотной повязке через плечо. Не так и страшно — никаких красных следов, яркой боли. — Где Бэкхён? — Чонгук, убедившись в относительной сохранности своего тела, возвращается взгляд к темной макушке. — Ты напугал его, когда начал кричать. Я боялся, что это травмирует его, поэтому попросил Чимина забрать. — Ты правильно сделал. Сколько я был без сознания? — Всю ночь и день. Сейчас вечер, — Тэхён, немного успокоившись, уже смелее касается Чонгука, удобно обнимая его поперек бедер. Усталость наваливается на юношу — теперь, чувствуя, что Тэхён тоже в относительном порядке, захотелось поспать и ярче стала ощущаться боль в голове. Но есть ещё нечто важное. — Что с нашим переворотом? — Я не знаю, — вот так просто. Тэхён, сделавший это движение своим смыслом жизни, в самый важный момент выбрал не его. А Чонгука. — Юнги сказал, что ты стал лицом. За тебя, твою боль, вышли отомстить многие люди. Больше ничего не знаю. Но пока больница открыта и не переключена на генераторы — всё неплохо. — Звучит и правда неплохо. Отдохни, Тэхён, а потом верни нашего сына, — Чонгук и сам удобнее устраивается головой. Он в последний раз перед глубоким сном оглядывает их комнату и прикрывает Тэхёну ухо, чтобы ничто не помешало им отдыхать. Но мешает, конечно. Чонгук не знает через сколько, но просыпается от тихого шума. Недалеко от кровати стоит Мина, тихо кашляя себе в кулак. — Можно было просто растолкать, — Чонгук хмурится и убирает руку с головы поднявшегося следом Тэхёна. По ощущениям они проспали несколько часов — чертовски мало, о чем сигнализирует боль в голове. — Это было бы слишком грубо, — девушка мило улыбается и поправляет очки, съехавшие по носу. — Я с новостями, но могу зайти попозже. — Рассказывай. — Ча под стражей. Сеул наш, — Мина тепло улыбается, опуская взгляд на сонного Тэхёна. — Поздравляю! Он тянул время этими всеми речами, пока его люди отрезали нашу связь. Если бы не твои вариативные планы для каждого бойца, то без связи мы бы проиграли за пару часов. — То есть, — Чонгук облизывает пересохшие губы и легко хмурится от головокружения, но с его плеч словно стягивают тяжелый рюкзак. Так ощущается свобода. — Мы выиграли? — Мы выиграли. Сейчас ведется помощь пострадавшим и организовывается временное правительство, все уезжают из больницы. Вам, наверное, пока нельзя. Тэхён словно не понимает, в нем не появляется никакой радости. А Чонгук легонько его толкает в плечо и, когда тот недовольно оборачивается, улыбается ему во все зубы: — Ты победил! — Вы победили, — поправляет Мина.

•••

Чонгук устал, но всё равно не может отвести взгляда от Тэхёна. Он в непривычном для него пиджаке, стоит за стойкой с микрофоном и спокойно вещает без всяких прописанных заранее речей, как у людей раньше. Потому что теперь Тэхён не борется — он победил. И со всей страстью победителя говорит об этом на английском не только для корейской прессы на огромном саммите. Плечо все еще ноет болью — но врачи говорят, что пройдет, однажды только пара следов на коже останется и всё, — и повязка на руку жутко бесит, хотя Чонгук и вынужден признать, что она правда помогает снизить боль от раны. Но, естественно, лучшее его лекарство — семья. Вернувшись с ними домой, заказывая и распаковывая всякие мелочи для уюта, смотря вечерами фильмы или любуясь с высоты на пейзажи за окном, Чонгук забывает обо всем случившемся. Ему хорошо в их тихом счастье, и он, конечно, поправится очень быстро. Особенно с заботой, которой кутает его Тэхён. — Господин Ким, — Чонгук вздрагивает от незнакомого голоса и впервые за последний час понимает речь — наконец корейскую. Один из журналистов поднялся где-то в задних рядах. — Почему имея столько поддержки, вы не выдвигаете свою кандидатуру на выборы? — Моей целью не было получение власти. Мне ее хватает, — Тэхён едва заметно поднимает уголки губ и почему-то переводит взгляд на Чонгука. А он, конечно же, радостно улыбается ему во все тридцать два. Чонгук безмерно гордится Тэхёном, рад, что страшное для них время кончилось, а дальше будет только лучше. — Я боялся не найти своего соулмейта. Хотел дать возможность сделать это всем людям вокруг, сделать нашу жизнь лучше. Я видел, как это можно было сделать, и нашел соратников. Пусть лицом восстания был я, но я был лицом надежды. Теперь, когда надежды сбылись, я больше не нужен людям, потому что не желаю быть политиком. Слова Тэхёна поддерживает кто-то из зала криком “поэтому вы и должны быть президентом”. А Чонгук просто продолжает улыбаться Тэхёну, потому что знает — теперь Тэхён не для всех вокруг. Теперь он будет жить только для своей семьи и ничто не переубедит его. — Но я останусь рядом. Кто бы ни стал новым президентом Южной Кореи, ему придется помнить об этом. — Это угроза, господин Ким? — Констатация факта. — Господин Ким! Ваш соулмейт, Чон Чонгук, в отличии от вас — олицетворения надежды, стал в глазах народа зеркалом — они видели в нем себя. Он получил серьезное ранение во время захвата? Как его самочувствие на данный момент? — У Ча Чонина не было цели устранить Чонгука. Он пытался сделать это со мной, — Тэхён мягко касается Чонгука в душе и отскакивает. словно манит за собой. Чонгук едва не смеется с его детского поведения внутри, хоть прямо сейчас он и выступает перед шишками мира. Но следом за выглянувшей из-за стойки рукой, Чонгук понимает — Тэхён не просто играет. Он зовет Чонгука к себе. Ноги предательски дрожат, но Чонгук, гордо вскинув подборок, поднимается на них и заходит на сцену, чтобы встать рядом с Тэхёном. — У Ча вышло. Я выбыл из схватки, только почувствовав боль Чонгука. Но, честно говоря, после операции он был в порядке больше, чем я. Это он защищал меня, а не наоборот. Трепет от такого признания на всеобщее обозрение пробегается мурашками по позвоночнику Чонгука. Юноша робко улыбается и касается руки Тэхёна, а тот делает шаг назад, пропуская его к микрофону. — Здравствуйте, — насколько ему хватает места, Чонгук неловко кланяется. Тэхён приятно прижимается к нему со спины, безмолвно напоминая, что он по-настоящему рядом. А у Чонгука даже голос не дрожит. Под камерами и взглядами не по себе. Но как же он наконец счастлив — едва сдерживает улыбку сейчас. — Спасибо за ваши переживания. Я иду на поправку, уже могу шевелить рукой и почти не чувствую боли, — в подтверждение Чонгук мило шевелит выглядывающими из повязки пальцами, чем вызывает тихую волну смеха. Его, наконец купленная специально для него, рубашка красиво отливает жидким серебром в свете прожекторов, направленных на сцену. А Чонгук тает, вспоминая, с какой любовью Тэхён каждый день одевает его собственными руками, чтобы Чонгук не тревожил швы. — Спасибо, что прислушались к моему соулмейту и поверили. Спасибо, что боролись за нас. Мы не будем на глазах, но всегда будем рядом, всегда будем помогать всем, чем сможем. Спасибо всем, кто не побоялся привести своего ребенка на наши исследования. Благодаря вам мы продвигаемся вперед и скоро все дети будут в порядке. — Господин Чон! — Чонгук сразу замечает вскочившего в толпе репортеров такого же юношу. Ему подают микрофон и вопрос он задает раскатом голоса из динамиков в зале. — Что же вы будете делать дальше? Как сможете жить, когда всё вокруг стало таким простым? — Я наконец усыновлю своего ребенка. Раньше законы мне не позволяли сделать это, но не теперь. А дальше… — Чонгук оборачивается через плечо и с замиранием сердца видит, как впервые на публике Тэхён ярко улыбается ему, совсем не пряча эмоции, как делал всегда. — Нам стоит жить. Забыть о борьбе и выживании и просто жить.