Художник против тьмы

Пятый напряжённо замычал, поднял очки на лоб и устало потёр переносицу. А потом снова потянулся к ноутбуку и застучал по клавишам. — Ты дома всегда такой? — Клаус приподнялся на локте. Последние минуты три он водил пальцем от родинки к родинке на спине Пятого, и, похоже, вообще не понимал, как сильно это раздражало. — Я всегда такой, — Пятый вернул очки на место. — Прекрати вырисовывать слово «хуй» у меня на спине. — Эй, — Клаус сел. — Что это за поклёп? Пятый сдержал улыбку. Представил себе, как Клаус злится: морщит нос и некрасиво кривит губы. — А разве этот «тупорылый критикан» заслуживает чего-то, кроме как слова «хуй» выписанного по всему его телу? — наконец фыркнул Пятый и перевернулся на спину. Снял очки и снова потёр переносицу. Клаус опёрся рукой о подушку и навис над Пятым. Видел его Пятый паршиво. В последние годы зрение падало с какой-то невероятной скоростью, и он ждал очереди на операцию. — Ты же знаешь, что я этого не имел в виду. — Да почему же, — Пятый рассмеялся. Запустил руку в каштановые кудряшки у Клауса на затылке. — «Может только критиковать, а предлагать не может», — процитировал он интервью Клауса посвящённое критике. — «Тупорылый критикан». — Не такое уж у тебя и тупое рыло. А интервью неудачное, — Клаус рассмеялся, наклонился к нему и, стоило Пятому расхохотаться в ответ, прильнул губами к ямочке на щеке. — Ну, зато теперь точно никто не скажет, что ты со мной спишь за рецензии. — Я сплю с тобой, потому что ты задавил меня интеллектом, — свободной рукой Клаус захлопнул ноутбук Пятого и отодвинул подальше. — И ещё потому что улыбка у тебя ужасно блядская. А ты почему со мной спишь? В чём выгода? — А мне нравишься ты настоящий, — Пятый погладил Клауса по щеке. — Сделай что-нибудь со своим комплексом спасителя, а? — Клаус снова сел. — Хочу тебе кое-что показать. Пятый приподнялся на локтях: он уже привык к резким переменам в настроении Клауса, но секс кудрявый обожал и сейчас происходило что-то фантастическое. — Хочешь показать, что можешь сдерживаться и не кидаться мне на шею при одном виде ямочек на щеках? — Пятый призывно подёргал плечами. Клаус стянул с него простынь, завернулся в неё и побежал вниз. — Что с тобой не так, Адорно? — выкрикнул Пятый. Упал обратно на подушку и протяжно вздохнул. — Спускайся! — крикнул Клаус снизу. — И очки надеть не забудь! А то ты без них как крот слепой… Пятый потёр глаза, потянулся за очками, потом за боксёрами. Поморщился, ступив голыми Пятками на холодный пол, и торопливо спустился следом за Клаусом. — Надеюсь, здесь что-то важное. Клаус вытянул в центр комнаты папку со своими свежими картинами и теперь копался в них, сев на корточки. Вытянул одну, встал и развернул перед Пятым. На картине, среди резких грязных мазков вырисовывалась долговязая фигура. Нельзя было рассмотреть ни единой черты его лица, только блики очков и ярко горящее сердце, которое он держал в ладонях. Из трещин у него на запястьях к сердцу шли ярко-алые и огненно-рыжие нити. И всюду были люди. Крошечные, они толпились под сердцем и тянули к нему руки. — Ну? — Клаус не выдержал и несколько раз переступил с ноги на ногу. — Я назвал её «Человек с горящим сердцем». Достаточно по… — Это я, — Пятый стиснул кулаки. — Ты нарисовал… меня. Клаус кивнул. Вытянул шею, чтобы посмотреть на Пятого. Пятый растерялся: картина действительно брала за живое, даже в отрыве от того, что на ней был он сам. Она говорила с ним. Она говорила с теми людьми, которые блуждали в темноте. — Это ты, — наконец ответил Клаус. — Потому что когда-то я был один в темноте. А потом в моей жизни появился человек с горящим сердцем. Ты, — он опустил руки. Начал сворачивать картину. — И ты показал, что я не один. — Похоже, что да, — Пятый шагнул к Клаусу, поймал его за локоть. Поцеловал в висок, прижался к нему лбом. А потом тихо шепнул: — Так что же, Клаус Адорно. Ты ответишь на мой вопрос теперь? — Искусство может быть сложным и заумным, но оно должно нас вести. К свету. К катарсису. К излечению, — Клаус выронил свёрнутый холст. Пятый придвинулся ближе, а Клаус втянул его в поцелуй. До катарсиса им было ещё далеко. Но они точно были на верном пути.