Синее

Солнце. Оно прожигает насквозь, борется с еще холодным ветром, но Джисон запрокидывает вверх голову, подставляя лицо золотым лучам и прикрывает веки. Он чуть улыбается, потом снова смотрит на дорогу перед собой, и от резкого света темнеет в глазах и виски пронзает тягучей болью. Но Джисон улыбается, потому что весна. Март. И он наконец-то вышел за пределы больницы. Он прислушивается к первой же идее, пришедшей в его уже здоровую голову, и спешит вдоль дороги по пешеходной части в сторону дома Феликса. Он смотрит на идущих навстречу людей, на блестящие окна сине-черных зданий и на мелькающие машины. Джисон обожает весну. А еще он доволен собой. Потому что, кажется, понял, что именно должен делать. После того разговора с Юнги он с Мином не виделся. Его лечащий врач решил не выписывать его, пока старший не поправится окончательно. Несколько последовавших после разговора суток Джисон устраивал своему только-только начавшему вновь нормально соображать мозгу настоящие штурмы. Его качало на эмоциональных качелях, на которые Джисон сам же и запрыгивал. Он злился, не спал из-за постоянного чувства страха и неуверенности в том, что правильно и должно. Но сегодня ночью он, кажется, наконец-то нашел какой-то внутренний баланс с самим собой и понял, что прислушаться к совету Юнги – самое правильное из того, что он может сделать. Еще когда он был мальчишкой, мама, как и все родители, рассказывала ему о том, что все светлое и доброе рано или поздно победит темное и злое. Но отличие ее слов было в том, что она не говорила конкретно о любви. Хан шел по широкому мосту через реку, когда словно услышал в голове мамин голос: «Любовь не всегда побеждает, Джисон. Не та любовь, которую представляют себе люди. Знаешь, когда ты будешь действительно сильным? Когда для самого себя поймешь, что для тебя важно. Будь добрым, Джисон. Ты не обязан любить всех, но быть к ним добрым – да. В мире и так много злых людей, но, если благодаря тебе люди научатся видеть добро, – потом они научатся и любить. Просто будь добрым, хорошо? Это нелегко, но только тогда ты станешь действительно сильным». Хан стоял на кассе и пробивал пару банок пива, когда снова задумался. Минхо. Его выписали раньше всех, и где он сейчас – не знал никто. Даже Юнги. Он не звонил Мину, просто исчез, что было для Хана проблемой. Если Минхо застанет его врасплох где-нибудь посреди улицы – Джисон не сразу сможет собраться с мыслями. Но им просто необходимо поговорить. После того случая в душе они пересеклись от силы пару раз. Минхо на него не смотрел. Джисон каждый раз чувствовал, будто по только-только зажившему порезу снова проводят остро наточенным лезвием, надавливая и раскорячивая рану еще сильнее, чем в первый раз. Он понимал, что стал зависим от Минхо. И от этого было особенно больно. И мерзко. Потому что этот кукловод превратил Джисона в живую куклу-вуду, вил нити, ничего при этом не делая. Хан конкретно мучался, как морально, так и физически. Выходя из магазина, Джисон опустил взгляд на еще неисчезнувшие следы на руках. Джисону просто хотелось почувствовать что-то кроме той боли и омерзения к самому себе, которые он испытывал в последние дни. После того, как врачи нашли его в палате без сознания, Юнги пришел к нему и дал конкретных пиздюлей, сказав, что физическая боль если и заглушит душевную, то только временно. И что Джисон слабак, если собирается и дальше так жить. После этого Хана будто что-то ударило по настрадавшейся голове. Он шел через пронизанный солнцем сквер и не понимал, как тогда рука потянулась к катеторной игле. Но потянулась же… Джисон замирает перед дверью и облегченно выдыхает. Ноги приятно болят от долгой ходьбы, с непривычки даже сердце колотится, потому что в доме Ликса лифта не было. Он слегка трясет головой, убирая со лба отросшие волосы, и звонит в дверь. - Лучик, я открою, это наверно… Пицца… - Хенджин замирает на месте у распахнутой двери. Так же, как и Джисон. - «Лучик»?! - Джисон?.. - Какой нахер «лучик»? – Хан распахивает глаза и чуть не роняет из рук упаковку с пивом. - Джини?.. Ты чего там? – Слышится чуть севший голос Феликса, а само это взъерошенное чудо появляется в прихожей и тут же смущенно натягивает слишком большую для него футболку ниже. – Джисон?! - «Джини»?! Феликс, ты, блять, серьезно? В какой момент я тебя упустил, что ты пал так низко? – Джисон толкает Хенджина и проходит в квартиру. Хван, нахмурив брови, закрывает дверь и оказывается рядом с Феликсом, встав впереди него, словно закрывая своего парня от чужих глаз. Потому что даже для Джисона Ликс выглядел… Слишком… Но или Феликс потерял стыд, или еще что, но Хенджин в следующую же секунду распахнул рот, потому что Ли буквально запрыгнул на лучшего друга и повис на нем маленькой коалой. - Джисон! Падла, почему не позвонил? Тебя выписали! - Выписали. Я пиво принес. - Супер! А мы пиццу заказали. - Я не буду с ним есть. – Хенджин скрестил на гуди руки. – Пусть оставляет пиво и уходит. - А ты не прихуел, хорькообразное? - От белки слышу. - Так блять! – Феликс гаркнул так, что на секунду в квартире повисла гробовая тишина. – Упокоились. Если вы не готовы есть вместе – валите оба. - Ликси, ты… Ты серьезно? – Хенджин ошарашенно подошел к Ли и приобнял за плечи, но Феликс сбросил его руки. - Друзей на парня не меняю. - Выкуси. – Джисон победоносно вскинул голову. - Тебя это тоже касается. – Феликс забрал у лучшего друга пиво и ушел в сторону кухни, оставив Хенджина и Джисона один на один. Те несколько секунд сверлили друг друга взглядом, а потом… - Блять, я что, в «Мире животных»?.. За меня так еще никто не дрался… - Пробормотал вслух Феликс, оперевшись о дверной косяк и наблюдая за тем, как старшие валялись по полу и поочередно мутузили друг друга. – Эй, грызуны, стоп-игра! – Ликс снова гаркнул, а Джисон замер, сидя на бедрах Хенджина и занеся вверх сжатый кулак. – Слушайте… А вы неплохо смотритесь. - Фу блять… - Джисон тут же вскочил на ноги и начал отряхиваться. – Ликс, ты как скажешь, так это… Феликс зашелся в искреннем смехе, Хенджин тоже встал и, не смотря на Джисона, ушел на кухню. В дверь позвонили. - А вот это уже пицца. – Уверенно сказал Ликс и кивнул Джисону на дверь. – Встречай курьера сам, я в таком виде не пойду. - Почему ты вообще в таком виде? - Потому что у меня был дикий утренний секс. - Ой, все, завались. – Замахал руками Джисон и отвернулся к двери, не замечая, как Ликс закатил глаза и улыбнулся.

***

За окном уже стемнело, еще одна купленная упаковка с пивом сделала свое дело. Феликс на ватных ногах ушел на кухню, потому что резко захотел яичницу, следовательно, два ненавидящих друг друга грызуна остались вдвоем. - Джисон... Ну вот честно... Че ты бесишься? - Хван уткнул голову в колени. - Ты бесишь. - Почему? - Потому что ты маниплу... Маниплув... Блять... Манипулятор. - Хе-хе... Кому-то больше не наливать. - Тебе по лицу съездить? - А че сразу по лицу? - В смысле? - Джисон сузил уже слипающиеся глаза и посмотрел на Хенджина. - Это ты меня типа кадришь? - А ты бы повелся? - Я сейчас тебе дам. - Ого, так сразу? - По ебалу. - Попробуй. Джисон, тяжело кряхтя, встал на четвереньки, подполз к Хенджину и уставился на него, часто хлопая ресницами. - И какого хера Ликс в тебя влюбился? Ты же стремный. - А ты у нас, значит, красавец, да? Признайся, ты просто ревнуешь. - Ты последние мозги пропил? Точнее то, что от них осталось. - Джисон садится прямо напротив, скрещивает ноги и наклоняется вперед, почти сталкиваясь с Хваном лбом. - Мы с Ликсом друзья, прич... Ик-ой... Причем лучшие. - А я в чем виноват? - Да ты его, сволочь, несколько лет мучал. - Я уже извинился. Мы нашли с ним кпром... Корпом... Компромисс, вот. - Хенджин многозначительно поднял вверх указательный палец и ухмыльнулся. - Понял? - Хуй тебе, а не компромисс. - Пробурчал Хан и выдохнул. - Эй, Джисон... А если я перед тобой извинюсь - простишь? - Хенджин надул губы и щеки. - Отвали. - Ну Джисон-ииии... - Хенжин подался чуть вперед и вцепился в ткань джисоновой толстовки. Тот уже успел развернуться к нему спиной, поэтому теперь обернулся и с непониманием смотрел то на Хвана, то на его пальцы, сжимавшие толстовку. - Ну прости-иии... Джисон разглядывал щенячье выражение лица Хвана и вдруг внутри стало так... Тепло что ли... Захотелось перестать грызться с этим хорьком, может, Феликс прав: Хенджин не такая уж и сволочь... - Ладно. - Пробурчал Джисон себе под нос, но тут же испуганно ойкнул, потому что Хенджин схватил его со спины и откинулся назад, прижимая к себе, так что теперь они оказались вместе лежащими на белом ковре у дивана. - Пусти. - Ты теплый. - Хенджин, блять, пусти! - Лежать, белка, а то хвост вырву. - Хван закинул на Джисона ногу и замер. От резко накатившего тепла Джисон не заметил, как веки слиплись и он провалился в темное и тягучее состояние. Через несколько секунд рядом засопел Хенджин. Они отключились вместе прямо на полу, так что Феликс так и замер над ними, держа в одной руке сковородку с почти съеденной яичницей, и вилку в другой. - Надо их сфоткать... - Пробормотал Ликс себе под нос. Он поставил свой ужин на столик, взял телефон и сделал пару снимков, отметив про себя, что эти двое выглядят крайне мило. Потом сходил в спальню и укрыл этих двоих пледом. - Алкаши... - усмехнулся он и медленно перевел взгляд на черное окно.

***

Чонгук протер пальцами глаза и откинулся на спинке кресла. Ему плохо. Физически. Его как-будто ломает. Он устал и очень сильно злится, потому что ничего не может найти на проклятого немца, который помог устроить взрыв в "Солярисе". Про "Миллениум" Чон даже думать не может. Мин был прав, когда пытался сказать, что этот клубок Чонгуку размотать не под силу. Его дико бесит секретарша, его команда, его бесит все. Он хочет раствориться, просто исчезнуть, либо превратиться в Шерлока и догадаться обо всем, лишь взглянув в лицо Юнги. Кстати... С их последней встречи прошло несколько дней. Мина вот-вот должны выписать, но все еще держат в больнице. Они больше не созванивались, никому не хотелось обсуждать то, что произошло. Но сейчас Чонгук понял, что как никогда остро нуждается в разговоре с Мином. Он встает из-за стола и, накинув черную кожанку на плечи, выходит из кабинета и спускается на подземную парковку. Его личный черный кавасаки словно ждет своего хозяина. Чон надевает шлем и выезжает с парковки в первый весенний вечер. Идет мелкий дождь, но Чонгуку как-то плевать. Его на физическом уровне тянет к определенному человеку и ему это не нравится. Или нравится, но он не хочет это признавать. Девушка за стойкой регистрации уже видела капитана и знает, в какую палату он направляется. Чон игнорирует вежливый поклон и бежит к лифту, поднимается на нужный этаж и спешит к заветной двери. Руки дрожат, но это от быстрой езды. Да. Именно от нее. Он не стучит, сразу входит в палату и закрывает за собой дверь. Его встречает полумрак, свет от одного единственного ночника, и сначала Чонгуку кажется, что в палате никого нет, но потом он замечает Мина. Тот сидит на кровати и что-то читает, не поднимая головы. - Юнги?.. - Чонгук медленно подходит к койке. - Это Ремарк? - Мин не поднимает головы и продолжает молчать. - Прошу, скажи хоть что-то. Мин молчит. Лишь переворачивает страницу и читает дальше. Или делает вид. А потом вдруг... Простуженно... Сипло... - Уходи. Чонгука передергивает. Он вскидывает голову и взглядом прожигает человека напротив, но потом плюет на все, садится рядом и пальцами поднимает лицо Юнги за подбородок. И замирает. - Какого черта ты со мной сделал, Чонгук? Юнги... Плачет. У него глаза стеклянные, красные, ресницы темные и слиплись из-за влаги, бледные губы превратились в узкую полоску и кожа бледная настолько, что Мин вот-вот сольется со стенкой. Он отдергивает голову и облизывает сухие губы. - Уходи, Чонгук. - Я... - Чон просто не знает, что сказать. Мысли путаются. - Юнги... - Что "Юнги"? Что еще тебе от меня нужно? - Мин закрывает книгу и Чонгук успевает заметить название: "Жизнь взаймы". - Я не для этого пришел. - Непонятно, зачем вообще ты здесь. - Я сам не знаю, зачем приехал. Но словно почувствовал, что если не приеду - упущу что-то важное. - И что? - Юнги. Меня ломает. Из-за тебя. По тебе. Я сам не знаю, что это, но только в этой чертовой палате мне становится спокойно. Словно я там, где должен быть. - Бред не неси. - Для тебя, возможно, бред. Но для меня - нет. Юнги поднимает уставшие глаза на Чона. Ему тоже нелегко. Нелегко скрывать свою так внезапно вспыхнувшую влюбленность в капитана полиции. Он не может. Ему нельзя. И если это судьба, то это нечестно. Он устал играть и вечно ходить с высоко поднятой головой, даже когда все идет под откос. Юнги просто устал. - Чонгук, либо ты нормально объясняешь, чего ты хочешь, либо катишься от сюда. - Чон молчит какое-то время. Смотрит так, что Юнги вот-вот окажется в космическом пространстве. - Я тебя хочу. Нормально объяснил? Юнги снова поднимает глаза на Чона. Он не двигается, лишь пальцами сильнее сжимает покрывало и сглатывает. Ему попросту страшно. Он не хочет терять снова. Не того человека, в которого так горячо и больно влюблен. - Вполне. - И это все? - А что тебе еще нужно? - Юнги, хватит. Ответь мне нормально сам: я зря пришел или... Юнги закусывает щеки и переводит взгляд в окно. За свои почти тридцать лет он потерял достаточно. Он устал жертвовать своей жизнью ради комфорта и успеха других. Тех, кто это, возможно, и не ценит вовсе. А тут, в нескольких сантиметрах находится человек, который перевернул мир Юнги практически с ног на голову, ворвался черным беспокойным ураганчиком и смотрит так, что Юнги мысленно бьет себя по руке, чтобы не коснуться теплой щеки. Но черт возьми, как же страшно... - Чонгук. Я уже говорил тебе, что не хочу снова терять. Я устал от этой боли. - Что ты чувствуешь, Юнги? Хотя бы один раз ответь: что ты чувствуешь? Юнги молчит около минуты, а Чонгук терпеливо ждет. Самоуверенно с его стороны но... - Ты... Ты бесишь меня. Я ненавижу, когда ты звонишь, но меня трясет каждый раз, когда я перестаю тебя слышать. Я знаю, как звучат твои шаги, знаю, какой сегодня день недели, потому что каждый раз ты надеваешь определенного цвета рубашку. Я знаю, что ты левша, и пытался научиться писать также, но у меня не вышло. И кобура у тебя слева висит... И глаза у тебя... Красивые. - Юнги вновь возвращает взгляд на Чонгука, а тот, кажется, не дышит вовсе. - И губы мягкие. В воцарившейся тишине слышно, как пульсирует кровь в венах. - Мне все еще больно двигаться, так что если ничего больше делать не хочешь - вали. - Понял. Юнги в космонавты не подавался. Он вообще высоты боялся. Раньше. А сейчас, кажется, нет. Он позволяет себе закрыть глаза, а Чонгуку - вплести пальцы в волосы на затылке и притянуть к себе. Юнги не подавался в каскадеры, но вот-вот прыгнет с самого высокого обрыва, просто доверившись внезапно накрывшему с головой теплому чувству. От этого хочется взреветь. А еще... Чонгук целует космически. Сминает губы, тянет, и Юнги задыхается. Потому что с Чонгуком... Он не обязан вести. Он может спокойно вложить свою руку в его и быть уверенным: все будет хорошо. Юнги так давно не доверял никому, а этому... Хочется душу спрятать в ладони вместе с ключом от заледеневшего сердца. Мин слегка хрипит, когда Чон поддается вперед, из-за чего перевязка давит на заживающую рану. Чонгук тут же отстраняется и обеспокоенно бегает оленьи глазами по любимому лицу. - Почему остановился? - Тебе больно. - Похуй. И Юнги целует сам. Чонгук млеет, тает в все еще сильных руках и ему это нравится. До звезд перед глазами. До бабочек в животе.