Цена обретённой жизни

Изморозь вновь осела на новорождённом солнце, заставляя его очнуться.

В ушах стоял звон, смешавшийся со звуками аппаратов жизнеобеспечения. Созданная какофония заставила парня слегка поморщиться и приоткрыть глаза. Этот мир в очередной раз встретил его ледяной сталью, запахом медикаментов, шумом, болью в лёгких и ярким светом, который никогда не предвещал ничего хорошего. Ослабевшими руками Феликс потянулся к кислородной маске, но даже настолько лёгкие движения требовали от него немало сил. Дотянувшись правой рукой до маски, он почувствовал, что снова проваливается в тишину, в то время как левая рука могла лишь безвольно лежать на его груди, стараясь хоть немного прикрыть оголённое тело. Сознание парня таяло будто лёд и непременно смешивалось с окружением, сплетаясь светлыми нитями с мирозданием. Всё в этом мире не имело веса, а приятное ощущение нахождения одновременно везде и нигде согревало тело, не давая больше мёрзнуть. Светлые нити держащие юное сознание в своих мягких плетениях начали угасать, а сладостное забвение путалось в узлах кукловода вершившего судьбу. Нечто леденящее заполнило грудь парня, гортань сжимало в судорогах, а конечности жгло словно их заключило в объятья пламя. В ужасе он широко распахнул глаза, сполна ощутив собственную беспомощность. Рядом стояла лишь чёрная фигура, скрывающая своё лицо за маской. Будучи недавно совсем обессилившими руки схватились за белёсый халат неизвестного с чрезвычайной силой. Это была первая в новой жизни просьба помочь. Феликс старался сквозь слёзы заглянуть под маску и найти отклик, помощь… Но на него никто не собирался смотреть. Фигура не обращала внимания на конвульсии, что одолевали новорождённое тело, лишь достала катетер с руки мальчика и сняла с него маску. Безумец перевернул очередные песочные часы, обновив отсчёт времени. На чашу весов Вселенной возложили новую жизнь. Найдётся ли достойный противовес способный уравнять подобное? Рождение сопровождается мучительным первым вдохом и беспомощностью. Схоже ли это с действительно живыми? И делает ли это само существо живым? Чистая одежда приятно укрывала собой светлую кожу, обмениваясь с ней лёгким ароматом лаванды. Тонкие пальцы сжимали расчёску и мягкими движениями проходились по волосам. Мягкие локоны слегка электризовались и щекотали лицо, вынуждая смочить ладони водой и зачесать волосы назад. В очередной раз светлая лаборатория встретила Феликса пока ещё слабо узнаваемым, но почему-то кажущимся родным запахом новой пачки медицинских перчаток и фенола. Он быстро начал осваивать место куда его отвёл дядя, попросив влиться в рутину как можно скорее. В шкафчиках и на полках было много всяких документов и совсем скоро парню предстоит изучить каждый из этих листов. Однако сейчас его внимание привлек выдвижной ящик, в котором вещи лежали аккуратно, но всё же здесь порядок отличался от всего остального в этом помещении. Из любопытства он начал перечитывать полученные материалы и совсем скоро начал прослеживать закономерности в использовании определённых слов. Их расположение, частота написания, количество букв в самих словах, что-то привлекало его внимание, он чувствовал, что за символами был скрыт ответ, который ему следует во чтобы то не стало отыскать. Это стремление не поддавалось рациональному объяснению, поэтому у Феликса появилось желание отложить записи и перейти к чему-то другому. Увлёкшись собственными размышлениями и неким внутренним диалогом, что был нацелен найти объяснение совершаемым действиям, он и сам не заметил, как под его ладонью возник листок, который когда-то удостоился побыть черновой версией исследовательской работы, и сейчас Феликс снова что-то записывал на нём. Создав выборку он смог найти числа из которых состояло уравнение. Записав его Феликсу совсем не составило труда найти решение и получить три числа, которые явно подвели его ближе в разгадке. Была проблема лишь в том, что больше найти ничего примечательного ему не удалось. Но ведь он совершенно точно знал, что здесь что-то было, что-то чего он не замечает, что-то чрезвычайно важное для него. Продолжив перечитывать написанное раз за разом ему удалось обнаружить палиндромы, к которым можно было применить полученные цифры, получая определённые буквы из этих слов. Однако не ко всем словам можно было применить данную закономерность, поэтому Феликс выписывал их в отдельную колонку, подозревая что в будущем они ещё могут ему понадобиться. Какого же было удивление парня, когда из выписанных букв он получил новый набор цифр и слово «корень». Хоть ему и показалось это слишком очевидным решением, он всё равно принялся извлекать корни из каждого имеющего числа, однако смысла в полученных иррациональных числах он найти не мог. Отложив на время идею с извлечением корней на данном этапе, он принялся пересматривать все имеющиеся на данный момент части загадки: палиндромы, числа что указывали на расположение букв, «корень», ещё один набор цифр что удалось составить из букв в словах и палиндромы, которые не имели в себе нужных букв или их наличие лишало предположительное слово смысла. — А что, если мне нужна не деталь, а целый механизм… — с такими мыслями Феликс схватил со стола листочек и принялся перечитывать «лишние» слова. — Ну конечно, мне нужно было смотреть на них как на целостный ответ, а не его часть! — постукивая ладонью по углу стола Феликс был искренне рад и упрекал себя одновременно, после получения подобного решения. Его радовало, что он продвинулся ещё дальше в своём расследовании, но в то же время ответ оказался слишком очевидным, а значит он был недостаточно внимателен раз не заметил его. И вот он, очередной фрагмент, которому предстояло найти применение. Юный учёный снова прочёсывал перечитанные уже больше двадцати раз записи в поисках новых ответов. Потратив порядочное количество времени, ему удалось прийти к выводу что, вникая в контекст некогда написанной ним работы полученные слова указывали на место, которое хоть как-то скрашивало однотонные стены данного помещения. Это был огромный стеллаж заставленный различными цветными папками. Немного поразмыслив Феликсу удалось объединить первый набор цифр с последней разгаданной частью загадки. И теперь в его руках была опрятная зелёная папка. — Ошибки быть не может. Это была определённо та вещь, к которой вела эта загадка. Но ответ удалось получить не используя все предоставленные данные. Значит ли это что «корень» всё же был посторонним? — Феликс снова углубился в раздумья, но раскрыв папку ужаснулся от беспорядка, царящего в ней. Внутри всё было перемешано между собой, утеряв последовательность, помятые листы и их оторванные части ютились между частями красиво оформленных исчислений. Парень начал медленно вынимать всё содержимое. Когда-то это было для него чем-то важным. Он с неким трепетом и бережливостью проходился пальцами по аккуратно выведенными буквам, просматривая текст. Чем дольше он осматривал исписанные листы, тем больше удостоверялся что всё прочитанное вырисовывает в его голове события, которые он определённо помнил, но очень смутно, будто ему не следовало запоминать нечто подобное. Груз взвалившихся фактов, заметок, своеобразных аксиом замкнули в сознании очередной круг. Мир перестал дышать вместе с самим парнем. Его глаза округлились, а брови слегка приподнялись и сошлись к переносице. К горлу подступил ком и в конце-концов на глазах выступили слёзы. Воображение возвращало Феликса туда, где, казалось бы, он никогда не жил, искусно рисуя кислотными красками в его нежном сознании, отчётливо изображая закрашенную точку на графике в которой сошлись тысячи линий. Эта точка была нулём, центром, местом пересечения, она была и самим Феликсом. Полученные факты вгрызались в мозг и мгновенно укоренялись, не позволяя забыть ни минуты из неведомого ранее прошлого. Юное сердце желало выпрыгнуть из груди или попросту остановить свой ход, только бы прекратить происходящее. Парень осознавал, что понимает далеко не всё, но точно знал, что его старания не имели ценности, были и вовсе признаны непоправимой ошибкой. Сорвавшись с места, он быстрым шагом добрался до вытяжного шкафа. Исписанные листки один за другим превращались в скомканные шарики бумаги и скапливались в стеклянном шкафу. В руках Феликса остался последний листок, которой он не спешил смять и бросить в скопившуюся гору бумаги. Буквы на этом листке уже не были такими аккуратными, а какое-то уравнение и вовсе было перечёркнуто. Яркий цвет маркера на нём переплетался с синими чернилами ручки, привлекая на себя внимание смотрящего. — Вот как… Здесь должно было получиться 4. Ну конечно… Совершенно нелепо… «Ошибки быть не может» — так, значит, я сказал ему в ту ночь. — Вот он — чёртов «корень» этой истории. Следует смотреть на события в целом, не так ли? — издав смешок, с нотками повисшей на плечах истерики, попутно покусывая губу, сказал Феликс. Лёгкая дрожь охватывала пальцы, заставив спешно порвать оставшийся листок на мелкие части и бросить к остальной документации о проведённом исследовании. В его крепко зажатой ладони остался лишь небольшой клочок бумаги. Подойдя к столу и достав спичечный коробок из шкафа, Феликс поджёг спичку, наблюдая как маленький, живой огонёк охватывает тоненький кусочек дерева. Попытавшись унять дрожь в руках, он поднёс пламя к пальцам, которые крепко сжимали бумажку с ошибочным результатом в уравнении. Изголодавшийся огонь мигом набросился на новую пищу и был отправлен на кладбище напрасного труда и потраченного времени, охватывая собой остальные комки бумаги. Пламя быстро пожирало чернильные символы, испепеляя то, что привело к непоправимым событиям в реальной жизни. Нервная дрожь никак не хотела покидать парня, заставив Феликса начать обкусывать щёки изнутри и нервно накручивать на пальцы правой руки волосы, пока левая рука бесконечно поправляла воротник его белоснежного халата. Языки пламени танцевали замысловатые танцы, отражаясь в глазах парня. Снова и снова пересказывая траурную историю. Чем дольше он так стоял, тем противнее ему становилось от осмысления своего положения. Однажды он стал ничем из-за ошибки, но было ли это единожды? Как часто ему приходилось быть ничем кроме инструмента? Оказывается, лишь одна неверно написанная цифра стояла ему жизни. Возможно всё сложилось бы совсем по-другому, не будь он таким самоуверенным и уставшим в ту ночь. Феликс ни за что бы не отнёс Хаксли работу с не до конца решённым уравнением, в котором и вовсе предположительно были ошибки в исчислениях. Ну разве не дурак? Знал ведь, что ошибка была совершенно недопустимой и глупой. А если знал, значит виновен, так ведь? И теперь сжигая написанное, Феликс надеялся заслужить желаемое прощение и лёгкость, но боль, страх и язвительная ложь осели в горле сплетаясь в змеиный клубок. Слёзы, окутанные объятиями обиды, побежали узким дорожками с глаз и погибли в белом рукаве халата, что был призван спасать. Вновь осознав собственную ничтожность, он не желал показывать их этому миру, даже находясь в кромешном одиночестве. Огонь дотанцовывал свою прощальную партию, окутывая собой уцелевшую бумагу. Тлея, листы перерождались в пепельные пионы расцветая бликами в глазах. Вытерев ещё раз влажные ресницы, Феликс продолжил наблюдать за тем, как вещь, породившая обиду, становилась чем-то прекрасным и завораживающим. Может это и было его прощение?