Curioso

      То лето было как перезревшая, терпко пахнущая ягода. Эрвин помнил эти осенние плоды, мама складывала их на окаймленное сизой полосой блюдце и ставила в центр стола, подстилая ажурную белоснежную салфетку. Он брал ягоды в руки, давил пальцами на упругие бока так, что лопалась кожура. Сок лился Эрвину на руки, стекал по запястьям, а он подставлял губы и ловил гладкие, как льдины, внутренности. – Хурма совсем не вяжет, когда спелая, – с улыбкой говорила мама. Эрвин вытирал липкий рот и кивал, потому что мама была права: он чувствовал только яркую сладость. То лето было таким же. Липким от жары и пота, сладким еще весной – от запаха черемухи и сирени, а потом буддлеи и алиссума, которые выращивали соседи. Эти кусты пахли медом, аромат струился сквозь закрытую москитной сеткой дверь на задний двор, оседал на губах каждое утро, едва начинала испаряться ночная роса. Небо было голубым, как мамина ситцевая скатерть, облака наплывали на него кружевным платком, а в центре оранжевым ягодным кругом беспрестанно сияло солнце. Из-за жары Эрвин выходил гулять на исходе дня, когда горизонт наливался розовóй, а солнце не кусало, гладило голые руки. Эрвин надевал соломенную шляпу и светлую рубаху, проходил вытянувшийся лентой пригород насквозь, как нарядный беленький теплоход разрезает тихую реку, и углублялся в прохладный перелесок. Тропинка вела его до заросшего по пояс поля, ширилась вдоль склона и уводила под откос к пруду. Вода в нем была мутной, он тяжело пах илом, но Эрвину все равно нравилось сидеть и смотреть на водомерок и густые клубы мошкары. Он считал почти незаметных среди зеленой воды лягушек, развлекал себя тем, что брал еще в лесу длинную палку и пытался спугнуть одну из них, ткнув концом палки в мокрую спину. Тогда тишина нарушалась, раздавался плеск воды и Эрвин улыбался своей мальчишеской шалости. Еще тишину мог прервать слабо различимый шум поезда – насыпь располагалась в отдалении, чтобы добраться до станции, нужно было идти прямо через поле. Эрвин предпринимал такую попытку, но прогулка вышла неприятной – тропинка быстро кончилась, пришлось пробираться через высокую траву, вечернее солнце по-прежнему пекло, а заброшенное поле, усеянное рытвинами и камнями, оказалось полно насекомых. Когда начинало смеркаться, Эрвин возвращался домой. Он готовил ужин, слушал радио или читал романы. Ему нравились книги непременно в твердом переплете, с тканевыми обложками, на которых названия печатались отливающей позолотой антиквой. Эрвин читал исторические повести и пьесы, у него были изящные томики стихов, но те редко задевали душу. Эрвин не сетовал, потому что к этому стремился – к ровной и безмятежной, размеренной, понятной в каждом своем привычном проявлении жизни. Он сбежал в крошечный пригород вовсе не для того, чтобы искать волнующие душу всплески действительности. Тихая гавань была для него желанным итогом, deus ex machina в истории Эрвина Смита не производил фурор в зрительном зале, он хрустел, как свежеиспеченный хлеб и пах точно так же. Он выглядел, как улыбающиеся лица аккуратных соседей, выверенный список покупок для ближайшего супермаркета, на ощупь он походил на плотную рубашку поло или шерстяные рукавицы, сложенные в коробку до холодов. Сначала Эрвин предполагал, что побегом пытается излечить разбитое предательством сердце, но, проведя полтора года наедине с ищущим ответы разумом, понял, что ошибался. Его сердце вовсе не было разбито, оно было ранено, унижено, оно искало утешения, но это не было концом. Смерть отца оставила след гораздо более глубокий, чем тот, что нанес побег лучшего друга и некогда любимой женщины. Эрвин знал, что мог бы пережить все падения и там, в суете и поиске, которые обычно обрамляли его существование. Мог бы, но не захотел. Маленький мальчик, губами ловивший приторный сок осеннего плода, пачкающий скатерть и склеивающий у себя в комнате модельки парусных кораблей – вот кто бы мог решиться на новые авантюры, вот кто захотел бы бросить вызов и прыгнуть с метафорической скалы. Но Эрвин уже тем мальчиком не был. Он был жителем симпатичного двухэтажного домика с белым забором, ровным газоном и заросшим задним двором, на котором между засыпанных гравием дорожек стоял шезлонг и зонт на деревянной, выкрашенной в нежно-голубой цвет ножке. Эрвин был тем, кто садовыми ножницами ровняет куст шиповника и любовно гладит листья яблоневого дерева, рассказывая редким гостям, как хрупки и дивны его цветы и какими сладкими могут быть из сезона в сезон осыпающиеся на дорожку яблоки. Эрвин Смит был любезным соседом, который никогда не лезет не в свое дело, приподнимает шляпу, когда видит даму на прогулке, тем, кто в магазине всегда очень вежливо просит взвесить ему грецких орехов. Эрвин был идеальным жильцом тесного на знакомства пригорода, его фотографию можно было печатать на рекламном буклете, где он бы улыбался, сияя синими, в тон летнего неба, глазами. Типографская яркая краска блестела бы на солнце, свежая, глянцево запечатанная в чистенькой витрине. «Порядочный человек» – так говорили о нем соседи, приглашающие на барбекю и чашечку чая на веранде, так говорили дамы, встречающиеся ему в кинотеатре, с которыми он ходил на показы старых фильмов и которым непременно придерживал дверь. Так говорили о нем коллеги в местной школе с выбеленными стенами и окруженным сетчатой оградой зеленым двором. Так говорили родители учеников, которых он передавал в руки отцов, матерей и бабушек после учебного дня: «Мистер Смит такой хороший учитель, Бобби, тебе стоит подумать о своем из рук вон плохо сделанном домашнем задании. И возьми чистую рубашку, Бобби, разве тебе не стыдно перед своим учителем? Скажи мне, Бобби, мистер Смит позволяет себе выглядеть неопрятно?». Эрвину нравилось представлять, что его свершения – воспитанные детские души – как нерукотворные памятники, чьи будущие реставраторы, конечно, однажды потеряют архитектурный ансамбль, оставив лишь атриум и торцевую стену. Собственный безупречный фасад вежливой улыбки позволял Эрвину оборонять свое душевное одиночество надежней, чем могло бы показное отрешение. Разве станут зеваки тянуться к огороженным бархатными канатами картинам? Квинтэссенцией душевного уединения для Эрвина уже четвертый год становились летние каникулы: он изредка наведывался в школу, выполнял уставную работу и поливал цветы в подотчетном ему кабинете, но и тогда ничто, кроме редких коллег, с увлечением обсуждающих несносно жаркую погоду, не нарушало его покоя. В своем тщательно оберегаемом, выстроенном по камушку земном раю Эрвин властвовал полно и безнаказанно. Порой мысли и фантазии уводили его далеко, до мутных, как вода в иловом пруду, углов подсознания, где хранились постыдные, горькие, но лелеянные Эрвином воспоминания. Он часто возвращался к ним все там же, около усеянного лягушками пруда. Рядом лежало поросшее с одной стороны мхом бревно, Эрвин сидел на нем, подстелив газету, чтобы не испачкать светлые, в тон рубашке бриджи. Низкие ивы обрамляли его, склоняли гибкие, хлесткие ветки аркой, оставляя между Эрвином и гудящим позади миром только узкой проход. Здесь, в изредка прерываемой тишине, спрятанный даже от оранжевого круга вездесущего солнца, Эрвин предавался тем самым сумрачным, трепетным мыслям. Нужную нить в своем разуме он выцепил давно, когда пришел сюда впервые, и далекая коряга, приобретшая причудливые формы за сенью ивовой сетки, вдруг напомнила ему девушку, поднимающую голову из воды. Тогда начинало смеркаться, прохлада подбиралась к голым икрам Эрвина, трогала лоб и открытые руки, будто выглядывающая из воды девица тянула сырость за собой, глядела на Эрвина сквозь листья, то ли звала к себе, то ли обещала подняться в полный рост и заговорить, влюбив ладным телом и ласкающим уши голосом. Эта причудившаяся Эрвину русалка была приветом юности.

***

Тогда мама была еще жива, длились самые счастливые, пронизанные чистым светом дни его детства. У семьи Смитов был домик в точно таком же пригороде, с точно такой же лужайкой и вызывающим зависть у соседей декоративным вишневым деревом. Мама Эрвина приглашала весь городок посмотреть, как распускаются нежные розоватые цветы. Приглашение не обошло семью Закариусов, недавно въехавших в дом на соседней улице. Их мальчишка – ровесник Эрвина, маленький, вертлявый, чертами походивший на своего огромного, как булыжник, отца, но еще не успевший раздаться и загрубеть – запрокинул светлую, как пух, голову, чтобы посмотреть на закрывающее небо розовое великолепие. Эрвин стоял рядом с ним, они переглянулись, и Эрвин понял, что Майку интересны прекрасные вишни ровно столько же, сколько ему. Вместо цветов Эрвин показывал новому другу склеенные корабли и книги о бравых военных походах с впечатляющими детское воображение иллюстрациями. Майк приносил в их сад деревянные мечи, которые сделал ему отец. Они шумели так сильно, изображая рыцарей и разбойников, что мама Эрвина выгнала их на улицу, наказав возвращаться к ужину. То было уже летом – и оно было другим. Ветреным и прозрачным, как капли дождя на листьях земляники, которую Эрвин и Майк собирали, сообразив, что пригородный лес гораздо интересней пригородных парков. Они, юные исследователи, отыскали тогда узкий приток прорезающей штат реки и долго сидели на берегу, пока Майк не предложил искупаться. В тот день Эрвин впервые распознал смутное, стыдливое ощущение. Он смотрел на друга по детским играм, который голышом стоял на мели и в сумраке леса разглядывал нависающие над их головами кроны. Его тело блестело от водных брызг, волосы прилипли к гладкому лбу, а подростковое, пока нескладно вылепленное лицо вдруг показалось Эрвину прекрасным. – Гляди-ка, – сказал Майк. Он указал на тут же вспорхнувшую с ветки птицу. Та воскликнула и исчезла в сомкнувшейся листве, а ощущение, лишь на секунду прерванное ее криком, осталось с Эрвином, который, солгав, что мама просила его сегодня прийти пораньше, снял с куста штаны и принялся одеваться.

***

В воскресенье Эрвин проснулся поздно, он открыл глаза и лежал, разглядывая белоснежный потолок и силясь понять, в чем причина тяжести в голове и лености, наступившей вопреки обыкновению бодро вскакивать с постели. Эрвин оглядел потускневшую комнату, его едва проснувшийся разум осознал, что дело в солнечном свете – его не было. Ночью начался дождь, он все еще накрапывал, сдабривая иссохшую за эту душную неделю землю. На улице пахло необыкновенно: свежестью и пробуждающимися цветами. Эрвин решил, что это отличный повод, чтобы перенести свои планы по чтению и готовке воскресного яблочного пирога на вечернее время, а день посвятить прогулке до железнодорожной станции, куда в воскресенье днем стягивались жители пригорода, чтобы съездить по магазинам в город. Эрвин шагал бодро. Он обходил лужи и держал подмышкой темный зонт, с отделанной под дерево и покрытой лаком ручкой. Тот комично дополнял его светлую одежду – на улице было тепло, несмотря на порывы ветра. Эрвин шагал, думая, как купит себе кофе и замечательную вафлю со сгущенкой в привокзальном буфете, прогуляется вдоль платформы и, может быть, купит и почитает газету, сидя на скамейке под навесом прямо на платформе, пока мимо спешат наряженные в честь выходного семейства. Эрвин в точности осуществил свой план и в завершение, протерев скамью от занесенных ветром капель, сел, собравшись развернуть газету. Раздалось объявление по громкоговорителю, вдалеке засветились фары головного вагона, поезд, грохоча, медленно прошел мимо и затормозил, шипя и покряхтывая. Сквозь облачное марево пробилось солнце, разлилось по блестящей от дождя платформе, на которую посыпались редкие в такое время пассажиры – те, кто оставался ночевать в городе или приехал проведать престарелых родственников. Они торопливо стекались к вокзальным дверям, уверенные, явно бывшие на станции не первый раз. Среди них выделялась затормозившая у дверей вагона парочка. Эрвин, давно не видевшей в округе новых колоритных лиц, положил газету на колени. На платформе, озираясь из-под надвинутой на лоб шляпы, стояла высокая женщина в плаще, накинутом на атласную блузу и доходившую до колен юбку. Она была бледна, черноволоса и хороша собой, в руке она сжимала ручку огромного чемодана на колесиках. Ее кукольные, тонкие черты унаследовал подросток, стоящий рядом. Он выглядел измученно, а его голые колени были удивительно белы для такого жаркого, полного солнца лета, он держал большой коричневый саквояж и смотрел прямо перед собой на вокзальную ограду. Женщина двинулась по платформе. Она шла уверенно, чеканя шаг и таща за собой непомерно огромный чемодан. Подросток следовал за ней. Он поравнялся со скамьей, и Эрвин смог разглядеть холодные, как серая наледь, глаза.

***

Они поселились в соседнем доме. Эрвин находил эту пустую, но аккуратную постройку очаровательной. Главное очарование заключалось в гарантированной тишине. Соседи слева от него – пожилая почтенная пара – придерживались такого же мнения, поэтому недовольно смотрели со своей широкой веранды, как к дому в понедельник подъехал грузовик с вещами и немногочисленной мебелью. Эрвин наблюдал из окна кухни, как работники и миниатюрный – на станции он почему-то не заметил, сколь невысок был мальчик – подросток разгружали машину. Эрвин хотел было выйти и помочь, соблюсти свое добрососедское, порядочное обыкновение, но, вспомнив строгие, ядовитые, как разлетевшаяся из разбитого градусника ртуть, глаза, почему-то не смог. – Леви, оставь, иди сюда, – голос женщины оказался глубоким и громким. Леви, наклонившийся за чем-то, чего не было видно за выбеленной оградой Эрвина, поднял голову и, выждав секунду, послушался матери, направившись к дому. Только когда его фигура исчезла за рамой окна, Эрвин смог стряхнуть сковавшее его оцепенение. Он словно оказался около скрытого от всего мира пруда или еще дальше, там, в прохладе леса, куда свет струился змеями, сквозь прожилки между тянущимися друг к другу кронами деревьев. Эрвин вдруг снова увидел Майка и ту русалку, сидя у себя на кухне над раскрытой книгой – с тех пор, как к дому подъехал грузовик, он не прочел ни единой строчки. На добропорядочность Эрвин решился вечером. Он испек еще один открытый пирог из оставшихся яблок, украсил его сверху плетением из румяного, намазанного яйцом теста и поднялся на соседское крыльцо. Дверь ему открыла женщина в накрахмаленном переднике, ей не хватало улыбки и румянца, она оглядела Эрвина с ног до головы, словно собиралась развернуть его, если манжеты рубахи окажутся настиранными или ее цепкий взгляд обнаружит грязное пятно на летних туфлях. – Здравствуйте. Вы мой сосед? – сказала она после заминки. Эрвин посмотрел за ее плечо на окруженную коробками лестницу. – Верно. Меня зовут Эрвин Смит, – Эрвин улыбнулся, как умел улыбаться, и женщина улыбнулась в ответ. За ее спиной послышались глухие шаги, на лестнице появился Леви, в домашнем, затасканном, он сложил руки на груди и посмотрел на Эрвина хмуро и враждебно. – Я Кушель. Спасибо, что зашли поприветствовать, Мистер Смит, – Эрвин смотрел за ее плечо, когда произнес: – Можно Эрвин. Кушель отмахнулась, но взгляд Леви изменился, потеплел, он заметно расслабился, как будто до этого приписывал Смиту какую-то другую гадкую роль. Эрвин поспешно протянул пирог. – Хотел поздравить с новосельем. И я пойду, у вас, должно быть, много хлопот, – Эрвин надеялся, что Кушель, как любезная хозяйка, позовет его выпить чаю с принесенным пирогом, но та смущенно улыбнулась и поблагодарила, закрывая перед носом Эрвина дверь с облупившейся вокруг стальной ручки краской. Он смотрел, как исчезает в сужающемся проеме лицо Леви, которое будто светилось в полумраке коридора, и улыбался, взволнованный и растерянный. Когда край двери приблизился к косяку, Эрвину показалось, что Леви улыбнулся в ответ.

***

Несмотря на погожий вечер, Эрвин изменил своему обыкновению и не отправился на прогулку. Он остался дома смотреть с шезлонга, как закат разливается над соседской крышей, и солнце падает за аккуратно подстриженные кусты миссис Дот. Эрвин опустил раскрытую книгу на колени обложкой вверх, тисненые золотой фольгой буквы ловили свет садового фонаря, вокруг которого уже начали собираться первые мотыльки. Эрвин смотрел на их прозрачные крылышки, безрассудно и упорно мельтешащие в воздухе вокруг жалящего света – как же сложно противиться искушению приблизиться к заветной губительной мечте, тем более, когда жизнь так коротка, так скоротечна. – Вкусный пирог, Эрвин. Руки Эрвина дрогнули, он повернул голову и уперся взглядом в плотную живую изгородь, отделявшую его двор от двора новых соседей. Раздавшийся голос был глубоким, совсем как у Кушель, но уже не по-мальчишечьи низким. Эрвина охватила нервозная робость, он подобрался, вгляделся в плотно сомкнутые листья, пытаясь различить хотя бы очертания силуэта. – Рад, что понравилось. А твоей маме? – Ей тоже. Эрвин понял, почему ему не удалось сразу отыскать Леви за зарослями изгороди: голос доносился снизу. Нужно было приглядеться, чтобы увидеть поднимающуюся над травой фигуру, Леви сидел, подобрав одно колено к подбородку, а другое уронив на, должно быть, уже поостывшую землю. Его лица и туловища не было видно, они тонули в зелени и черноте сгущающихся сумерек. Эрвин разглядел только босые, белые ноги – на их месте кусты прохудились, голые корни узлами выступали из-под земли. Ноги были июльским снегом в свете облепленного мотыльками фонаря. – Откуда вы приехали? – Из города. Мама сказала, что больше не может там жить. – Городская суета дурно сказывается на здоровье нервной системы. Она сделала правильно, приняв такое решение, – Эрвин сделал небольшую паузу, после которой учтивость стала полной. – Должно быть, непросто было вот так переехать и многое поменять. За кустами помолчали, зашуршала трава. Эрвин видел, как Леви подтянул свои белые ноги выше и обнял их руками в рукавах кофты, наверное, он уложил подбородок на колени, но Эрвин этого видеть уже не мог. – Да, ей непросто. – А тебе? Разговор получался необычным. Эрвин испытывал перед незнакомым подростком давно забытый трепет, он с таким нетерпением ждал нового, взвешенного ответа, что приподнялся от спинки шезлонга. – Мне тоже. – Пришлось оставить друзей? – Нет, Эрвин, не это. Леви произносил его имя негромко, прокатывал «р» на языке, как гладкую, большую бусину. Эрвин был рад, что тот не послушался матери и не стал обращаться к нему, как того требует навязанная вежливость: перекатывал бы Леви точно так же «р» в «мистер Смит»? Или обращение зазвучало бы ласково, улыбчиво, забилось бы глухим «т», как простыни на натянутой через двор бельевой веревке? – А что же? – Эрвин улыбнулся. Он преподавал в средней школе и особенно любил выпускные классы. С ними было тяжело, но интересно, с этими окуклившимися маленькими людьми, которые только начинали расправлять прорезавшиеся крылья. – Сложно понять, – сказал Леви и добавил, обгоняя себя. – Не тебе, а мне. – Возможно, к сентябрю твое настроение изменится. Пойдешь в школу. У нас замечательные школы. Леви соскользнул ладонью по голени и почесал косточку на щиколотке, его кисть развернулась, пальцы ухватили гибкую травинку и сжали, принялись накручивать; потом – тихий треск, Леви дернул травинку на себя, оборвал и отпустил, растер зелень между пальцев. – Это последний год. Потом уже колледж, если получится. Эрвин удивился, но не подал виду: он думал, что Леви младше, он в своих робостных мыслях становился его учителем, мудрым наставником, наблюдающим за всем классом, но позволяющим взгляду то и дело задержаться на бледном, остром в своей красоте лице. – Экзамены? – Да, – голос Леви сделался обреченным. – Не так страшны, если к ним готовиться, – Эрвин ободрился, выпятил грудь. Он брал учеников для дополнительного заработка в октябре, давал уроки на дому, тихо вещая низко склоненным над тетрадями юным разумам. И Леви вписывался в эту картину так гармонично, как изогнутая ветвь диковинного дерева вписывается в сентиментальный пейзаж. – Если ты задумал сдавать историю или литературу, я бы мог помочь. – У моей мамы нет на это денег, – Леви заговорил медленно, он как будто подкрадывался к тому, что Эрвин предложит ему в ответ. – Я беру совсем немного. Иногда ты мог бы помогать мне по дому вместо оплаты, – поспешно предложил Эрвин и устрашился, будто Леви, различив эту поспешность, мог догадаться о его недостойных мыслях. – Ты бы мне так помог, – Эрвин замер. Мотылек, круживший позади других, вдруг рванулся вперед и бесшумно для огромного мира врезался в раскаленную лампочку. Обожженный и раненый, он спланировал вниз к посеревшей в сумерках траве. – Тогда спросишь у своей мамы и сообщишь. Я днем всегда дома, Леви. Можешь зайти, если не увидишь меня во дворе. – Я и сейчас тебя не вижу. Эрвин хохотнул. – Как же ты заговорил со мной? – Ты шуршал страницами, – ответил Леви после заминки, его ладонь дергано скользнула по ноге вверх, пальцы впились в коленную чашечку. Эрвин умиленно поймал этот нервозный жест, не заметив, как его пальцы стиснули книжный корешок в ответном пожатии. – Ты как летучая мышь. – Я по земле-то с трудом хожу, – тихо возразил Леви. Эрвин засмеялся его остроумию и своему счастливому озарению: наваждение не ошиблось, выбирая свой источник. Сквозь холодную красоту наружности прорезался обещавший с годами становиться все более колким язык; непостижимость Леви трескалась с хрустом весеннего льда, и Эрвин видел за ней затягивающую, темную воду. – Но сможешь ведь завтра дойти до меня и сообщить, что сказала мама? – Смогу, – за оградой раздался шорох смявшейся под упершейся в нее ладонью травы. Эрвин смотрел сквозь узор ветвей, как Леви поднимался на ноги, крадучись, ступал босыми ступнями от ограды: трава уже была влажной. – Спокойной ночи, Эрвин. – Спокойной ночи, Леви, – шуршащие шаги оставили Эрвина наедине с восторженным томлением. Он цепко прислушивался, как трава сменяется ступенями крыльца, как раздается щелчок москитной рамы, деликатный, будто дверь придержали, чтобы не нарушать тишины. В ту ночь Эрвин долго не мог уснуть. За осколками его разбившегося о блестящий от чистоты паркет мира можно было различить острые, белоснежные даже в сумрачном свете фонаря колени. И Эрвина влекло к ним с той же неизбежностью, с какой Титаник приближался к выступающему над чернотой воды айсбергу.