Curioso

      Смутное, постыдное ощущение не покинуло Эрвина, когда он вернулся из леса в светлый, пропитанный ароматом запекающейся в духовке курицы дом. Эрвин полагал, что мамина ласковая улыбка, извечное ворчание по поводу в который раз запачканных ботинок, его чистая постель, заправленная клетчатым ворсистым пледом с ровными зубцами бахромы, – все это прогонит дурной, незнакомый трепет. Но трепет был сильнее благонравия Эрвина, в его светлую, но чопорную жизнь словно проник скользкий, безобразный червь, он отравлял их с Майком недавно зародившуюся и еще только крепнущую дружбу, заползал во сны и там менял чистые, полные света фрески на гравюры сюнга. Но чем дольше Эрвин смотрел на это уродливое, скверное существо, тем сложнее было отвести взгляд. Извивающееся, гладкое тело хотелось обвести ладонями, собрать пальцами прозрачную слизь, поймать ее, как ловил Эрвин текущий по запястьям сок хурмы, испробовать жар кожи, укусить, ранить, чтобы под руками забилось, заскулило и улеглось, сначала признавая темную власть Эрвина, а затем выпрашивая ее, как желанный подарок. Майк стал являться во снах, улыбающийся и льнущий, Эрвин протягивал к нему ладони, обводил плечи и расправленную, мокрую от речной воды грудь. Во сне пальцы холодило, но стоило Эрвину открыть глаза, тело начинало гореть и просить – в одну из таких ночей он испытал первый настоящий оргазм, по неопытности испачкав пижамные штаны и простынь. Эрвин застирал ее посреди ночи, постелил обратно и спал в остывающей сырости, испытывая ужас перед близившимся утром, будто мама, заглянувшая в комнату, чтобы его разбудить, тут же прочтет грех Эрвина по плотно накрытой одеялом постели и его растерянному лицу. Но стыдное оставалось тайным, Майк, продолжавший ежедневно искать компании Эрвина, чтобы исследовать новую лесную тропу или забраться в заброшенный дом на краю пригорода, ничего не подозревал. Эрвин завидовал его невинному расположению, простому и честному, как речи героев во вдруг опостылевших книгах. Они читали эти книги вместе: в дождливую погоду сидели, почти соприкасаясь лбами над красочными разворотами, разыгрывали по ролям эпичные сцены, чередуясь в исполнении злодеев и спасителей. Битвы и подвиги, прекрасные дамы и леденящие кровь чудовища, полководцы, капитаны, ждущие открытия таинственные земли, опасности и искушения, капканами вырастающие на суше и морях – Майка восторгали эти легенды. – …Под действием чар ему казалось, что лучше разбиться о риф, чем уплыть от острова прочь, не упившись чудесным пением. Майк поднял голову от книги на своих коленях и посмотрел на Эрвина, лежащего поперек постели с закрытыми глазами и мечтательным, далеким от будоражащего повествования выражением лица. Эрвин уже не раз читал о приключениях аргонавтов и теперь только слушал размеренно струящийся голос Майка, который прервался и взволнованно спросил: – Сирены их не утащат? – Нет, – ответил Эрвин, он не открывал глаз, словно закрытые веки могли помешать ночным мыслям прямо сейчас проникнуть в его жаждущий искушений разум. – А если бы утащили? Каково морякам, которых поймали сирены? – Не знаю, там никого не поймают, – Эрвин открыл глаза и перекатился по кровати, примяв животом покрывало. Он посмотрел на Майка, который взглядом впился в текст, ища подтверждение слов Эрвина и нервно подергивая сложенными в щепоть пальцами нижнюю губу. – Они, наверное, были такими красивыми, – наконец, сказал Майк, погладив иллюстрацию, на которой юные, тянущиеся к Ясону девы прикрывали свои обнаженные прелести ангельскими крыльями; волнистые волосы струились по воздуху, а взгляды, обращенные к ладье аргонавтов, были полны любви. Их запечатленные воображением художника образы были, без сомнения, прекрасны, но Эрвин считал, что красота, призванная стать приманкой, будет отравлена, едва сирены поднимутся из воды и оскалят острые, как копья, зубы. Их красота осыпется под крики обманутых моряков, а красота Майка – нет. Мысль Эрвина неслась, и язык, не поспевающий за ней, легко обронил: – Ты тоже. Майк непонимающе нахмурился, а Эрвин понял, что отступать поздно да и не хочется. – Тоже красивый. Эрвин ожидал, что Майк разозлится, интуитивно посчитав эти слова неподходящими их дружбе, но тот вдруг опустил голову, тени от ресниц на его щеках сделались длиннее, а уши налились вишневым, как весенние цветы декоративного дерева в их дворе, румянцем. В волнении Эрвин протянул к Майку руку и потрогал его колено сквозь ткань летних хлопковых штанов; трепет, сопровождавший это движение, был таким сильным, что Эрвин задержал дыхание. Майк не оттолкнул, только глянул, выжидающе и робко, как будто теперь была очередь Эрвина показывать ему неизвестную, но притягательную в таинственном обещании тропу. Они посмотрели друг на друга, сговариваясь без слов, и Майк вернулся к книге, его голос зазвучал ровно и пóлно, а Эрвин снова закрыл глаза. Он не убрал руки – это необорванное прикосновение сулило нечто темное и сладостное, как песни прекрасных сирен и русалок, пожирающих моряков под сомкнувшейся над их головами черной водой.

***

Леви пришел к Эрвину утром, постучал в дверь, – двумя короткими, робкими ударами, и единожды уверенно и громко – на нем были свободные шорты до колена и безразмерная, словно с чужого плеча футболка; в этой мешковатой, похожей на пододеяльник одежде Леви казался младше и печальней. Он серьезно посмотрел на Эрвина и вздохнул, будто собирался с силами. Эрвин подумал, что так и было: от старшеклассника необходимость растрачивать свое последнее школьное, особенно такое жаркое, лето на подготовку к экзаменам требовала смирения и воли. – Мама согласилась. Встретила утром мистера Дота в магазине. Он сказал, что ты учитель «хоть куда» или «Богом поцелованный», – это было так похоже на мистера Дота, что Эрвин рассмеялся и покраснел. Похвала, сказанная пусть и не самим Леви, но его устами, отозвалась щекотным, искрящим в животе удовлетворением. – А ты в это веришь? Улыбка не сходила с лица Эрвина. Леви пожал острым, очертившимся под футболкой плечом, он тряхнул челку и задрал голову, давая солнцу и взгляду Эрвина упасть на сжатые бескровные губы. – Ты не выглядишь тупым. – Мне лестно. – Не оскорбляйся только. Леви следовало осадить, и Эрвин мог это сделать, перекинуться во взрослого с менторским взглядом и тяжелыми, как грозовая туча, бровями, мог задать пристойную дистанцию, на которой Леви бы тихо здоровался с ним, когда приходил на занятия и усаживался за обложенный книгами стол, или учтиво бы желал доброго утра и доброго вечера, если встречал на прогулке. Но Эрвин не хотел: расстояние вытянутой руки было желанно только в том случае, если Леви позволит привлечь себя этой самой вытянутой рукой, если не будет бояться говорить на своем языке, резком, прямом, но беззлобном – это чувствовалось в спокойном, противоречащим дерзким словам тоне. Возможность сделаться ближе была для Эрвина искушением, которому он не мог противостоять, пока верил, что ясно сознает черту, за которой начинается недопустимое. – И не думал. Ты же почти сделал мне комплимент. Леви склонил голову и завел руки назад, он прижал локти к бокам, заузив по торсу полы футболки. В нем что-то такое было, что-то, что Эрвин списывал на свое распутное восприятие: Леви обладал не по-отрочески текучей грацией, он, как маленькая серебряная рыбка, качнул корпусом, перекатившись на пятках. – Когда начинаем? – Можешь прийти завтра вечером, – нужно было подготовиться, достать убранные на лето коробки тетрадей и учебников с дальних полок стеллажа. И прибраться: Эрвину хотелось увидеть робость, которую не могли удержать гости, впервые попадающие в его немыслимо чисто убранный дом. – Вечером? – Леви опустил ресницы – виной тому был солнечный свет, вдруг вспыхнувший ярче из-за поменявших свое положение тонких облаков, но Эрвину показалось, что он стал свидетелем лукавства. – Идет. До завтра, Эрвин. Леви развернулся и сбежал с крыльца, придержал полукруглую дощатую калитку, та тихо цокнула, как упавший на землю камушек, когда Леви убрал с ее загнутого края почти сливающуюся с краской белую ладонь. *** Следующий день выдался таким жарким, что до сумерек Эрвин вышел из дома лишь единожды, утром, чтобы включить автоматический разбрызгиватель во дворе и забрать газету с крыльца. Солнце нагрело покрытый лаком рабочий стол, ошпарило окна, высветило летающую в воздухе пыль; оно было столь беспощадно, что не спасал даже включенный на полную мощность вентилятор и лимонад со стремительно тающими кубиками льда. К вечеру поднялся ветер, Эрвин открыл все окна и вдохнул полной грудью, выйдя босиком на хранящее жар дня деревянное крыльцо. Он только что принял душ и накинул свежую рубашку, решив не утруждать себя тщательным обтиранием, а дождаться, пока вода испарится, холодными поцелуями остудив за день исстрадавшееся тело. – Ты меня ждешь? Очень мило. Леви толкнул калитку, на этот раз позволив ее краю встретить столбик со звонким, разрывающую умиротворяющую тишину звуком; в занимающихся сумерках он, с тетрадкой и пеналом подмышкой, казался измученным, бледным миражом. Но этот мираж был по-прежнему прекрасен. – Ты хорошо себя чувствуешь? – Не переношу жару, – Леви встал на нижнюю ступеньку и сунул руки в карманы просторных шорт. Он задрал голову, вид у него сделался такой, что Эрвин, бывший гораздо выше ростом и стоявший на крыльце, почувствовал, что на него смотрят сверху вниз. – Здесь все равно легче, чем в городе. – Не, – мимика у Леви была скупой, но парадоксально выразительной. – Мы жили в такой дыре, но рядом был пруд. Все заросло, грязно, но я купался. – Здесь тоже можно, – перед глазами возник пруд, место лелеянного уединения. Воображение дорисовало фигуру стоящего у кромки мутной воды Леви, он трогал ступней отражающую спутанный узор ивовых ветвей поверхность, словно собирался ступить и пойти по глади, как по подтаявшему, исходящему рябью зеркалу. Эрвин никого там не встречал, поэтому наивно считал пруд, отгороженный от остального мира, местом исключительно своим; поразительно, как легко он впустил туда Леви, который органично вписывался в олицетворяющий душевный покой пейзаж. – Да ну? – Но вода тоже грязная, цветет. Если не боишься в такой, то можно. – Не боюсь, – Леви посмотрел серьезно, вытянулся, как маленький, отлитый из переливающегося олова солдатик; он прошел оставшиеся три ступени и кивнул на входную дверь. – Да, идем, – Эрвин развернулся, он не смог удержаться от жеста, покровительственного и бережного – тронул Леви между лопаток. Тот вошел и остановился на пороге, Эрвин, тихо прикрывший дверь и застопорившийся в узком пространстве между Леви и вешалкой, служившей в жаркий сезон исключительно для зонтов и шляп, не мог видеть его лица, только напряженные плечи и макушку, качнувшуюся, запрокинувшуюся, пока Леви оглядывал арку гостиной, лестницу и дверь в чулан. – Выглядит совсем как снаружи, – буркнул он, должно быть, имея в виду порядок. – Проходи в гостиную, – Эрвин снова прикоснулся, вытягивая руку и показывая на проем, в котором виднелся угол расчищенного стола. Они устроились, Леви разложил свои записи, открыл и провел указательным пальцем по сгибу разворота. – Не думал, что ты такой аккуратный, – Эрвин погладил край линованной тетрадки. Убористый почерк Леви имел ровный наклон, буквы были вытянутыми и гнулись, как луговая трава при сильном ветре. Леви делал отступы в начале каждого абзаца, одинаковые от страницы к странице – Эрвин умиленно сжал губы. – По-твоему, все мальчишки раздолбаи? – иронично спросил Леви, обводя взглядом его вылизанную гостиную. Эрвин покачал головой, он прочистил горло и стал спрашивать по выписанным на отдельный лист ключевым темам. Эрвину нравилось, как негромко Леви отвечал, сначала неуверенно, будто трогал вытянутой ногой воду в ненастный день. Сумерки сгущались – чем дольше сидели, тем сильнее Леви расслаблялся, его отпускало угловатое напряжение, он таял, растекаясь по столу и находя выбоину локтя подбородком. Взгляд перестал быть робким, он стал цепок и требователен, как если бы Эрвин был тем, кто должен держать ответ. И Эрвин терялся. Виной тому была не академическая несостоятельность, а слабость к тому, как Леви хмурился и сдувал челку. Буквы плыли, текст сбоил, кусался, подставляя пятый абзац вместо третьего, Эрвин нервничал, а Леви смотрел на него, вдумчиво кивая, он чиркал карандашом по их общему черновику, а потом начал улыбаться, ласково, каждой запинке, и эта улыбка трогала Эрвина под одеждой, текла за шиворот, горячо и щекотно. Она была горькой и сладкой, эта улыбка, сулила обещание, которого не могла сулить, ведь Эрвин не выдал себя ничем, он даже отодвинулся, чтобы широкие сидения стульев не соприкасались. – Жарко сегодня, – вдруг сказал Леви. – Да, – Эрвин с облегчением оборвал свое сбивчивое повествование, он откинулся на спинку стула; Леви уже не записывал, рисовал на уголке листа, Эрвин не видел, что именно, но линии были плавными, а картинка – симметричной. – Ты покажешь мне завтра, где можно купаться? – Если ты напишешь ответы на эти вопросы, – Эрвин положил книгу на стол и указал на список в конце параграфа, Леви скривился, потом кивнул, вырисовывая крупные завитки. – Это же не к завтра. – Раньше начнешь размышлять, больше запомнишь. – Ладно, Эрвин, – Леви согласился покладисто, он улыбался и смотрел из-под ресниц, Эрвин мог поклясться – снова лукавил. Колкое, неожиданно возникшее озорство – Леви заигрывал с ним, а потом сморгнул: взгляд снова стал уставшим, и все показалось лишь игрой жаждущего взаимности вожделения.

***

Маленькие камушки отскакивали от железного каркаса и глухо сыпались на песок, они били прямо по солнечным лучам, отражавшимся в том, что осталось от автомобильного бампера. Дети кричали и бросали камушки, спиной отступали от стоящей в углу свалки машины. Та светила темными провалами фар; салон был издерганный, дырявый, с торчащими пружинами и выломанными панелями; на водительском месте не было кресла, но был руль. Дети переговаривались, смотрели на выступающий за рамой лобового стекла полукруг, их руки дрожали, потому что они ждали, что белые пальцы снова схватятся за руль, а над ним покажется зубастое, вихрастое, повеет холодом и плесенью. Дети кричали, чтобы спугнуть страх, они не верили, что высокое палящее солнце сможет защитить их от прятавшихся в машине монстров. – Тише, – Эрен присел, заглянул под машину. Она стояла на кирпичах, колес у нее никогда не было. – Не вижу никого. Эрену было двенадцать, он обожал фильмы, в которых стреляют, книги, в которых пугают, и друзей, которые его почему-то всегда слушались. – Может, оно под бардачок спряталось? – Армин тоже присел. Ему тоже было двенадцать, он не любил фильмы, в которых стреляют, книги, в которых пугают, но любил своих друзей – с ними он становился уверенней и сильнее, мог, например, на корточках подползти ближе к машине, подпрыгнуть, заглянув в салон, и снова сесть к земле. – Или нет. – Кто-то должен подойти и заглянуть, – Микаса одернула салатовое платье в белый горошек, дурацкое, как считала Микаса, с легкой юбкой и рукавами-воланами – оно не давало ей забраться в машину или сесть на корточки. – Ага, конечно, – Эрен всегда готов был подраться с мальчишками с окраины, но вот ползти в машину, в которой сидело чудовище, ему было боязно. – Трусишка, – припечатала Микаса; она зашагала вперед, прошла сидящих на земле Эрена и Армина и остановилась в трех метрах от капота. Никаких рук на руле она не видела и искренне считала, что Эрен, начитавшийся книжек, либо врет, либо идет на поводу у воображения. – Микаса, стой, – прошептал Армин. Микаса сделала еще шаг, ветер тронул белый горошек. Эрен позади нее медленно поднялся, он растопырил руки, как будто не хотел спугнуть опасное загнанное животное. Машина зашипела и тонко мяукнула, из салона к ближайшей куче хлама резво зазмеилась черная тень. Микаса вскрикнула, запустив волну визга, с которым все трое отскочили от машины. – Это кошка! Я видел! – заявил Армин, когда они отбежали на добрые двадцать метров. Эрен оттолкнулся ладонями от коленей – он пытался отдышаться от испуга, не от бега – и рассмеялся, снова согнувшись и коротко уронив голову. – Вот тебе и чудовище. Микаса, ты чего? Микаса стояла на одной ноге, она тряхнула расслабленной ступней, ткнула пальцем в мокрую сандалию. – В лужу наступила. Эрен снова посмотрел себе под ноги. Песок попадал под пятки и жег подошву, он оседал на коже светлой сухой пылью, поэтому у Микасы одна нога осталась белой, а на другой загар разбрызгался почти по щиколотку. – Откуда там лужа? Микаса пожала плечами, она посмотрела в сторону машины в окружении разбросанных камешков и вздрогнула: полуденное солнце щипало глаза, наверное, поэтому ей тоже показалось, что на заднем сидении виднелся чей-то силуэт. *** Окна соседнего дома были видны из-за живой изгороди, – темные по сравнению с покрытыми бежевой краской стенами, впитывающими солнечный свет, они смотрели на Эрвина занавесками в мелкий карминовый цветочек, кое-где расступаясь и давая увидеть лоскут гостиной с подлокотником дивана или занавес из древесных бус в проеме двери. Эрвин, поливавший изгородь из садового шланга, шел вдоль границы, разделяющей два двора, и высматривал Леви. Тот не показывался на втором этаже, где тюль штор был прозрачным, очерчивающим любое движение; его не было видно внизу, где неплотные занавески давали заглянуть почти в каждую комнату. Эрвин время от времени видел только Кушель, которая быстро сновала по дому, покачивая длинной юбкой на высоком, подчеркивающем талию поясе; темная копна волос была аккуратно убрана вниз, под полы панамы, которую Кушель уже надела, торопясь куда-то уйти. Эрвин специально обошел дом и принялся поливать кусты у парадного крыльца, хотя те вовсе не нуждались в поливке. – Добрый день, мистер Смит! – Эрен, его всегда бодрый ученик второго класса, махнул рукой и подошел к забору, за ним потянулись его сестра и Армин, тихий, смышленый мальчик – говорят, преподаватели не должны иметь любимчиков, но Эрвин ничего с собой поделать не мог. – Здравствуйте, – Эрвин перехватил шланг левой рукой и помахал подошедшим к забору детям. Те смотрели на него с почтением и интересом: вне школы учитель казался им ближе и понятней. – Как проходят ваши каникулы? – Вы бы знали, – Эрен дружески пихнул Армина под бок, тот насупился от смущения. – Армин вчера прыгал с тарзанки, мы с родителями ездили на дальний берег. – Смело, – Эрвин улыбнулся, он подошел к вентилю в углу дома и покрутил его, чтобы вода не лилась на землю и не копала в ней неаккуратную ямку. – А сегодня? – Мы были на свалке. Только никому не говорите, – Эрвин подошел ближе к забору, Микаса, явно своей матерью наряженная в несвойственное ей платье, показала Смиту содранную до локтя руку. – По машинам лазили. Эрвин нахмурился и покачал головой, но ничего не сказал: все равно будут ползать, не ему искать управу на чужих детей. – Там привидение, – робко добавил Армин. – Нет там никакого привидения, – Микаса опустила руку, она посмотрела вниз, на свои ноги. – Есть, – возразил Эрен, воинственно нахмурившись, – мистер Смит, там правда приведение, я его видел. – Средь бела дня? – Эрвин улыбнулся, облокотившись о перекладину низкой калитки. – Да. В машине сидело. Я видел, – упрямо повторил Эрен, глядя на своих друзей: Микаса закатила глаза, а Армин робко кивнул. – От него холодом веет. – Это была кошка, – снова заспорила Микаса. – Кошка тоже испугалась! Эрвин уже не слушал: на пороге соседнего дома показалась Кушель, в ее руках была нарядная дамская сумочка, блузка, которую не удалось разглядеть в окно, оказалась с вышитым жемчужинами кружевным воротником. Кушель сбежала по ступеням и остановилась у границы газона и тротуара, умиленно посмотрев сначала на уже тише спорящих детей, а потом на Эрвина. – Ваши ученики? – она устроила сумочку на согнутом локте и улыбнулась. – Мистер Дот сказал, что вы работаете в школе. Я с ним познакомилась. – Да, – Эрвин кивнул притихшим детям, которые смотрели то на Эрвина, то на незнакомую им женщину. Накрашенную нежно-розовой помадой, благоухающую цветочными духами, красивую незнакомую женщину, которая улыбалась их учителю. Армин хихикнул. – Вы уходите? Одна? – Да, одна. Ужасно тороплюсь. Вы не присмотрите? Там сейчас никого, – Кушель кивнула на дом, явно имея в виду не только сохранность недвижимости, но и своего сына. Подросток был уже взрослым, но матери всегда остаются матерями, поэтому Эрвин с чувством кивнул и тут же устыдился: мысли об оставшемся в огромном доме Леви вызывали у него отнюдь не отеческие чувства. Кушель помахала Эрвину и потупившим глаза детям и зашагала по залитой солнцем улице, раскалывая каблуками наступившую тишину. *** Цикады стрекотали единым непрекращающимся гулом, сливаясь с шумом травы, сминающейся под ногами шагавшего по полю Эрвина. Ветра не было совсем, воздух мутнел на горизонте, раскаленный, клубящийся, он смазывал четкую линию леса, простирающегося дальше в гору от железной дороги. Глупостью было выходить так рано, в зной, но Леви не было ни дома, ни во дворе, ни в ближайшем парке, найти его было непосильной задачей: несмотря на небольшие размеры пригорода, забрести Леви мог в любую сторону. Его могла поглотить чаща леса, парковые дорожки, другие подростки, проводящие дневные часы на парковке перед единственным гипермаркетом или сидящие у кого-нибудь во дворе и потягивающие украденное у родителей пиво. Леви мог быть везде, а затея Эрвина казалась ему самому обусловленной влечением блажью. Оттого Смит так удивился, когда увидел макушку, черной точкой выделяющуюся на желтом поле и синеве безоблачного неба. Леви сидел на плоском камне, он прятался в тени огромной сосны, его ноги были подобраны от земли, а взгляд опущен на сложенную горстью ладонь; он разглядывал что-то, перебирал указательным пальцем другой руки. – Леви! – Эрвин зашагал к нему, он улыбался, не верящий в небывалую удачу. Леви поднял голову и сощурился, он передернул плечами, спрятал ладонь в карман, оставляя в нем содержимое горсти и вытаскивая пустую руку. – Привет. Как ты меня нашел? – Случайно, – Эрвин плюхнулся рядом, он запыхался от быстрой ходьбы и весь взмок. – Твоя мама уехала. Кажется, в город. Просила за тобой приглядеть, так что пришлось искать. – Прямо так и просила? – Леви вскинул брови. Он был в той же одежде, что и вчера, только на голове – маленькая тканевая панама. – Не совсем, но суть я уловил, – Эрвин усмехнулся, он понимал желание Леви быть независимым, оно свойственно всем старшеклассникам, встающим на непростой путь взросления. – Смотри. Эрвин вытянул руку, показывая на склон, где высокая трава круто обрывалась и где росли маленькие, цепляющиеся корнями за сухую, осыпающуюся землю деревца: там была тропинка к пруду. – Помнишь, я вчера обещал тебе показать? Пойдем? – Леви кивнул и сполз с камня, он напрягся, прежде чем ступить под льющийся с неба солнечный свет. До пруда добрались быстро, Эрвин знал, что Леви способен сам преодолеть крутой склон, но все равно подал руку, на ходу объясняясь тем, что земля осыпается в непредсказуемых местах. Ладонь Леви оказалась прохладной и сухой, Эрвин выпустил ее не сразу, сначала показал на узкий проход между ивами. Леви шагнул вперед, его рука упала, – специально или нет – погладив Эрвина по запястью. В созданном природой парнике пахло сыростью, было душно, но не так жарко, как под палящим солнцем. Леви приободрился, он сбросил сандалии и шагнул к воде, потрогав ее обнаженной ступней. Подернутый зеленью водорослей пруд встретил его прикосновение эхом разнесшейся рябью. – Теплая. – Будешь купаться? – в тайне Эрвин, присевший на свое обыкновенное место, надеялся на это; знакомый, постыдный трепет овладел им, пока он смотрел на щиколотки Леви, который поводил пальцами по илистому дну, взбаламутив воду. Фантазии Эрвина, его полузабытые воспоминания, как будто шагнули за границы разума, воплотившись в невысокой фигуре у воды. Эрвину хотелось дать Леви выкупаться, а потом привлечь к себе на колени, мокрого и холодного, как остужающий после летнего зноя глоток родниковой воды, рассказывать ему те самые легенды, что Эрвин читал в детстве и которые теперь казались до того прекрасными, что сжималось сердце. – Сегодня не буду, – Леви отошел от воды и сел рядом. Бревно было коротким, так что придвинулся он вплотную, а потом выдохнул и прижался к плечу Эрвина виском. Эрвин, боясь спугнуть, медленно приобнял Леви, заскользил пальцами по не скрытому коротким рукавом предплечью: это было частью слитного жеста, поэтому укладывалось в допустимое. – Видишь, – другой рукой Эрвин показал на паутину ивовых ветвей: сам туда не смотрел, ведь бывал здесь множество раз, его больше интересовал видневшийся из-за своего плеча профиль. – Там будто кто-то поднимается из воды. – Не вижу, – Леви чуть наклонился вперед. – Там коряга, – Эрвин не удержался: Леви словно не замечал объятий, он даже не дернулся, когда Эрвин стянул панамку, вскользь прижался носом к его пряно пахнущей макушке. – Нет там никакой коряги, – Эрвин поднял голову, Леви повернул тихо улыбающееся лицо. Его хотелось поцеловать, нежно, медленно, дать попробовать не требующую ответа ласку, но нельзя, даже если нарисовать сладкую грезу, в которой Леви потянется сам. Тот вдруг качнулся, вытянул шею, и у Эрвина перехватило дыхание, – он позабыл свои совестливые постулаты, в которых говорил осязаемому искушению твердое «нет»; он был готов на предательство – но Леви, дразнивший каждый раз будто случайно, снова повернулся в сторону ивовых ветвей. Разочарование осело на языке, и Эрвин перевел взгляд следом. Смутной фигуры за низко гнущимися к воде ветвями и правда больше не было.