Curioso

      То лето было жарким и ветреным, оно било по щекам колючим песком, собирало над головой пушистые, похожие на овец облака. Леви лежал на лужайке в их с матерью крошечном дворе и смотрел на небо, задирал руки, касаясь белоснежных овечьих спинок сквозь непреодолимую высоту. Трава росла высоко и бурно, в ней клубились насекомые, щекотно ползали по рукам и ногам Леви, он жмурился, стряхивал жуков и муравьев: он совсем их не боялся. – Леви! Его мама всегда появлялась на низком крыльце со взволнованным белым лицом и распущенными волосами, которые тут же подхватывал ветер. Она волновалась, потому что не сразу находила сына в высокой траве у шаткого, гнилого забора. – Я здесь, – Леви поднимал в воздух все конечности, грузно ронял их обратно на траву и садился; растрепанный и задумчивый, он смотрел на свою мать через двор, слышал, как хлопает передняя дверь и раздается смех. Гость уходил, оставляя после себя запах табака, грязные простыни и деньги, которые пойдут на починку водонагревателя. – Пойдем, будем обедать, – мама спрыгнула с крыльца, вытянула руку, чтобы потрогать сушащееся на натянутой между деревянных столбиков веревке белье. Оно хлопало на ветру, как паруса пиратского судна – Леви нравилось это воображать. Волей случая он родился в неказистом, готовом в любой момент развалиться мире, в старом доме на окраине пригорода, в нищей, не пользующейся уважением семье. Поэтому Леви нравилось воображать. – Погуляешь еще вечером? – мама отрезала ему хлеба к супу, сгребла крошки в ладонь и аккуратно бросила их в мойку. Мама была болезненно чистоплотной, худой и фантастически красивой, она стирала простыни каждый день и убирала дом два раза в неделю, но Леви все равно казалось, что его постель, заправленная свежим, высушенным на солнце бельем, грязная. – А можно мне на улицу? – Ты же знаешь… ладно, только недалеко. Конечно, Леви ее не слушался. Мама была окружена мужчинами, с ними она смеялась, сидя на заваленной набок медной бочке перед крыльцом, она кокетливо поджимала плечо, ласково гладила обращенные к ней лица. Когда они уходили, она делалась печальной, подолгу сидела в ванной, смотрела на Леви отрешенно и нежно, так, что ему хотелось сбежать. Сквозь тихий, прохладный лес; через поле травы, которая доставала до его макушки, наклонялась над насильно врученной матерью панамой, касаясь торчащих из-под нее темных, вечно нестриженных волос; вниз по крутому склону к смыкающимся невысоким деревьям; к пруду с чистым берегом и прозрачной, всегда холодной водой. Когда Леви пришел сюда впервые, в гадком, обиженном настроении, он подумал: что за убожество. Теперь, сбегая по склону и отодвигая в сторону ветви молодых ив, он восхищенно улыбался, предвкушая наполненный одному лишь ему понятными играми день. Он очищал от опавших листьев плоский камень у самой воды и усаживался на него, разуваясь и свешивая ноги в укрытый тенью пруд. Леви уживался в своем одиночестве естественно и всецело, но однажды, в один из особенно ветреных и расстроенных дней, кое-что изменилось. У Леви появился друг.

***

Дом казался Эрвину необыкновенно тихим, неизменный для обеденного времени зной пошел на спад, на улице поднялся ветер, а солнце то и дело скрывалось за бороздящими небесный океан облаками. Эрвин смотрел на их тянущиеся за окном очертания, низко нависающие, просвечивающие животы и ждал. Он не хотел выходить во двор – боялся наткнуться на обозленную, растерянную вновь нахлынувшим горем Кушель, он опасался показываться на улице – казалось, что окна домов напротив смотрят на Эрвина, точно зная, в чем его подозревают недавно ушедшие полицейские. Эрвин боялся самого себя. Он не хотел верить в свое безумие, – рациональная часть его разума пылала, пытаясь понять, кто явился в то воскресное утро в его жизнь – но не мог найти укладывающихся в известный ему мир объяснений. В самых страшных своих догадках Эрвин, потерявшийся в своем собственном сознании, сам не ведал, как творил ужасные вещи. Он рылся в воспоминаниях, пытаясь найти пробелы, но терпел крах – все его действия виделись ярко и последовательно, в них не было места размытости и головным болям, по мнению Эрвина, должным сопровождать усугубляющееся безумие. – Я тебя съем, Эрвин. Не нужно множить сущности без необходимости – но лежащее на поверхности объяснение, обнаруженное, стоило только отодвинуть мутное стекло, заставляло Эрвина содрогаться. Он прислушивался к тихому дому, ожидая стука в дверь с трепетом и тревогой, сковывающей тело каждый раз, когда Эрвин позволял себе провалиться в свои смутные догадки. Солнце все ниже склонялось к горизонту, Эрвин не отходил от окна, он ждал возвращения полиции, всматриваясь в видневшуюся за рамой дорогу. Сумерки сгущались, но полицейские не торопились. Эрвин понял, словно кто-то шепнул ему на ухо: они не придут. За озарение зацепилась другая мысль: но вернется Леви. Эрвин смотрел на эту мысль со стороны и с удивлением обнаруживал прежнюю нежность – ее не спугнул липкий, настигший за письменным столом страх. Он хотел видеть Леви, окажись тот призраком или обманувшим чудовищем, хотел видеть хоть раз перед тем, как что-то случится с его тщательно выверенной жизнью, которая вдруг показалась поразительно пустой. Наполнявший душу Эрвина покой растворился, словно выкраденный из задвинутого под гладко заправленную кровать сундука. И даже спотыкаясь о разбередившую душу растерянность, Эрвин знал: виной тому, что его пастораль утратила краски, была вовсе не подозревающая в кровавом преступлении полиция, а Леви, оставляющий его так же внезапно и беспощадно, как однажды оставил Майк.

***

Они много разговаривали. Леви открывался медленно, но с детской, полной эмоций доверчивостью, он низко склонялся к воде, рассматривал переливающуюся в струящемся свете чешую на качающемся хвосте. Солнце прорывалось через сеть листьев неровными осколками, сыпалось на руки Леви и на хищное, поднятое к нему лицо, с улыбающимся, полным острых зубов ртом и рассыпанным по худым щекам мелкими чешуйками. Они сияли, как маленькие кристаллы. – Можно потрогать? – Леви протянул руку, свесившись к воде. – Можно, – друг улыбался, его голос был мелодичным. Он тянулся к ладони Леви и прижимался к ней щекой. Чешуйки ласково царапали пальцы. Леви вверял ему свои радости: созревший крыжовник, шутки доброго старика, который приходил чинить водонагреватель, новые сандалии, грушевый пирог в честь выходных. И не утаивал горестей: отколовшаяся от чашки ручка, грубый клиент, обозвавший увиденного во дворе Леви крысой, мамин увещевавший мужчину голос, гадкие звуки с первого этажа в дождливый день и ширившиеся трещины в потолке над его постелью. Каждый раз острое, белоснежное лицо искажалось от улыбки или от переполнявшего его обладателя сочувствия. Друг укладывал ладонь Леви в свою, гладил поверх рукой с длинными ногтями и перепончатыми тонкими пальцами. Леви улыбался, смущенный и обрадованный его взрослой ласковой поддержкой. – А как тебя зовут? – Я не помню, – раздавшийся смех звучал, как перезвон маленьких колокольчиков, – но когда-то у меня было имя. Хочешь выбрать новое? – Нет, – Леви решительно покачал головой. – Если тебе не нужно. – Мне и так хорошо. Леви вытянул ноги, ложась на землю так, чтобы вода касалась его стоп. Сброшенная одежда лежала на камне: они учились плавать; Леви учился, поддерживаемый гибким, скользким хвостом. – Ты всегда тут живешь? – Я живу глубоко, – Леви приподнял голову от песка, его друг, сильное, опасное существо, показал в центр пруда и махнул рукой вниз. – В подземных реках. – А тут? – Тут я, чтобы поесть. – И что ты ешь? Теперь смех был другим, темным, как сгустившаяся на глубине вода; мурашки стянули затылок, но Леви откинул голову, упираясь взглядом в сомкнутые над головой кроны и прожилки голубого неба меж ними. Он рассмеялся в ответ.

***

Разоблаченный, Леви уйдет – Эрвин понимал это так же отчетливо, как то, что кровь Армина на его руках. Эрвин сокрушался своей неожиданной черствости: смерть любимого ученика вдруг перестала приносить столь сильную боль, грызть терзавшуюся до этого виной душу. Страх остаться в когда-то лелеянном одиночестве был сильнее, чем ужас перед совершенным Леви злодеянием, чем ужас перед ним самим. Откровенность, телесная и духовная, которую они дарили друг другу настигнутыми прохладой вечерами – разве могла она оказаться лишь подлым, завлекающим обманом? Способны ли создания другого мира доверять дрогнувшим голосом свои секреты, прятать боящееся осуждения лицо? И даже если ложь слов могла даться легко, то как быть с искренностью льнущего во сне тела? Майка, потерянного в уязвимом, далеком детстве, Эрвин вернуть не мог, как не мог позволить Леви превратиться в тускнеющее со временем видение, в котором Эрвин напрасно пытался поймать вновь ускользающее тепло.

***

Все действительно случилось так: был тонкий тюль занавесок, порыв ветра и испуганное лицо Леви, замершего возле окна. Оно было распахнуто настежь, створки изредка бились о стены, когда ветер усиливался. Леви обошел дом, чтобы вымыть руки под торчавшим из торцевой стены садовым краном, он не слышал ни единого звука, пока был на заднем дворе, и теперь понимал, почему: ветер дул в другую сторону. Леви молча бросился бежать, перед его глазами стеной стояла омерзительная картина: аккуратно застеленный скатертью боковой стол, халат на зеленом пластиковом крючке и мамины надломленные стоны. Пруд был тих, Леви остановился; бессильная злость нашла выход, и он ударил обутой в сандалию ногой по мирно бившей о берег воде, спугнув рассекающих ее водомерок. – Леви, оставь, иди сюда, – его друг был здесь. Он сложил локти на плоский, нагретый скупыми лучами камень и посмотрел на Леви открыто и любовно, так, будто знал, что встревожило его сердце. – Я не хочу возвращаться домой, – Леви сел на камень. Злые слезы щипали глаза, но он держался, не позволяя первому всхлипу потянуть за собой длинный, полный обиды плач. – Не нужно, если не хочешь. Пойдем со мной. Тогда все было ясно и просто, выбор дался без усилия, скатился в подставленные ладони, словно яблоко, упавшее с низко растущей ветки. Леви взялся за протянутую руку, шагнул с камня вниз, в прохладную воду – она накрыла его с головой. Леви открыл глаза, перед ним в зеленоватом сумраке змеился серебряный хвост, они уплывали все дальше, опускались глубже: легкие начинало жечь, горло сдавило, и Леви закашлялся, тут же почувствовав разрывающую грудь боль. Мир качнулся и остановился, хищное, мерцающее в темноте глубины лицо было прямо перед ним. Сквозь агонию Леви слышал шипящий шепот, он закрыл глаза. Руки прижались к его распахнутой груди, на губах кислило от марева крови. Обнимающее Леви существо лишь на мгновение прикоснулось губами к его губам, передавая холодный, похожий на мягкий, пластичный шар воздух. Леви открыл глаза. Он сделал вдох.

***

Эрвин, вымотанный прожитым и обдуманным в столь короткий срок, почти дремал, сложив голову на скрещенные на рабочем столе руки. Стук прервал охватившее его небытие, два коротких удара, один – длинный, их сигнал невозможно было спутать. Эрвин резко поднялся – голова закружилась, тьма хлынула в глаза, но Эрвин уже нащупывал ручку двери в сумраке прихожей. – Леви? Леви смотрел испуганно, он отставил ногу назад, словно собирался бежать. – Ты знаешь, Эрвин? Эрвин не ответил, он схватил Леви за руку и дернул в прихожую, захлопнув дверь. Рука была холодной, но осязаемой, настоящей – за нее Эрвин мог удержать отчего-то страшащееся его чудовище.

***

Солнце кусало открытые руки и торчащие из-под шорт колени, Леви запнулся и кубарем скатился со склона – затянуло плечо, снова заболела ушибленная еще в лесу лодыжка. Мальчишка, гнавшийся за ним, замер наверху, вглядываясь в узкую ленту плохо протоптанной тропинки. Он издал боевой клич, вскинул вверх руку с обвязанной вокруг запястья красной нитью и начал спускаться, хватаясь за низкие молодые деревья. – Ты попался! – выкрикнул он, пока Леви поднимался на ноги и отряхивался от налипшего песка. Леви покачал головой, он шагнул за смыкающиеся ивы, туда, к спасительной воде, обещавшей избавить его от покалывающего кожу зноя. Мальчишка побежал за ним, он не знал, что загоняет в ловушку вовсе не вымотанного погоней Леви, а себя. Вода сомкнулась над головой, заглушив не знающее пощады солнце и разнесшийся над прудом крик. Леви дышал расцветающими на глубине темными кровавыми клубами, их сладость наполняла его тело, текла живительным нектаром, даруя силы и пробуждая аппетит. Леви обернулся, он встретил знакомую хищную улыбку, брызги отсветов от такого же, как у него, серебряного хвоста и тонкую безвольную руку с красной ниткой на запястье. В висках стучало, въедалось раз и навсегда, так, чтобы Леви не допустил ошибки: либо его жизнь, либо их жизнь, тех, кому он покажется. Он мог не убивать, увести с собой, лишь бы выбранный человек ступил под воду добровольно, видя истинное лицо того, кто его позовет. – А если бы я не пошел? Убил бы? Луна высоко поднималась над остывающим к осени прудом – то будет вторая их зима. Когда вода покрывалась тонкой коркой льда, сон налипал на глаза, а песок и мертвые водоросли застилали их замершие на дне тела, пряча до самой весны таившуюся в пруду опасность. – Занял бы место того ребенка, а через четыре года я вернулся бы за другим. Леви лежал на спине, покачивал хвостом, разгоняя по воде мягкие волны, он смотрел на луну, к которой то и дело вытягивал руку, чтобы погладить сияющий острый край. – Я знаю, что ты бы хотел вернуться. Твоя мама была в отчаянии. – Ты меня обманул. – Мне было одиноко. Леви не боялся одиночества, и оно, будто чувствуя его отвагу, вновь явилось, так полно и горько, что Леви простил отравившую его жизнь ложь. Его друг грезил о быстрых, каменистых реках, о высоких, охранявших от вездесущего солнца деревьях, он с тоской прислушивался к шуму отъезжающего от далекой платформы поезда. И однажды поднялся из воды. Обращенный и невидимый, он зашагал через поле, оставив Леви наблюдать из тени за его отважным движением сквозь беспощадный свет.

***

Эрвину казалось, что стоит разжать ладонь, и Леви исчезнет, растворится, утекая между створок неплотно закрытого окна. Они снова были в гостиной, где проводили казавшиеся такими короткими часы, разговаривая, даря друг другу поцелуи и расчерчивая в тетрадях новые таблицы. Эрвин не отпустил, он развернул к себе не упирающееся тело, наклонился, заглядывая в бледное, замершее, словно картонная маска, лицо. Взгляд Леви терял теплоту медленно, но неотвратимо, словно кто-то вычерпывал воду из глубокой лохани с металлическим дном. – Леви, – Эрвин беспомощно затрясся. – Полиция сказала, что ты умер, и никто тебя не видел, никто, кроме меня. Скажи, что я не сошел с ума. – Нет, – кожа Леви похолодела, он сжал бескровные губы. – Ты ходил ко мне каждый день, каждое лето. Я думал, у меня получится. Боясь отпустить Леви, Эрвин не потянулся к выключателю. Теперь сумерки удлиняли тени, облака, которые ветер привел еще утром, скрывали обыкновенно яркую луну, и лицо Леви растворялось в нетронутом сумраке.

***

Его тело взрослело медленно, будто вода сковывала развивающийся организм, оттягивая момент старения на столетия. К укрытому деревьями пруду редко спускались посетители. Леви ступал ногами на берег раз в четыре года, чтобы увести доверчивую жертву и продлить свою одинокую, лишенную тревог жизнь. С уходом его единственного друга она застыла, как вода застывала в пруду каждую зиму. Вскормленные солнцем и близостью влаги ивы разрастались, скрывая тенью убежище Леви. Вода цвела и мутнела, глиняный берег размывало в липкую грязь, но Леви так нравилось даже больше. Он мог подняться на поверхность, скрытый от людских глаз качающимися на воде кувшинками и царапающими гладь воды ветвями, Леви мог наблюдать. И через кажущееся бесконечным время, через шестнадцать проведенных в пруду зим, пришел он. Человек в светлой рубахе, с печальными глазами цвета чистого июльского неба и с тихим голосом, делящимся откровениями с самим собой. Человек был одинок, но со своим одиночеством уживался естественно; он, как и Леви, когда-то находивший в нем покой, никого не подпускал к своему выверенному, замкнутому миру. Человек спускался к пруду, садился на бревно в отдалении от лижущей глину воды и изливал в пустоту гнетущие его мысли, отравляющие сердце воспоминания. Леви выслушивал его с тщательностью лекаря душ, поднимался над водой, прячась за падающими ветвями, он не боялся – человек мог видеть лишь размытый силуэт. Человека звали Эрвин – он смеялся, качал головой, обращаясь к себе по имени и коря за то, что, словно умалишенный, сидит перед заросшим водоемом и разговаривает вслух. Эрвин рассказывал про отца, про сбежавшую невесту, про первую, пьянившую детство любовь, про шумную, быструю реку, про зарубцевавшуюся рану потери. В том его рассказе Леви чудилось знакомое присутствие, он складывал пазл из обрывков проговоренных воспоминаний Эрвина, он поднимался все выше, прислушиваясь к временами затихающему голосу. Леви знал, что случилось с Майком. Леви знал, кто это сделал, и горечь далекой потери Эрвина чувствовал, как свою. Теперь Леви не был одинок. Когда-то воскрешающее воспоминания о безвозвратно утерянном доме лето наполнялось негромким голосом, присутствием Эрвина, приходящим едва ли не каждый день, стоило только солнцу опуститься к горизонту. Он был летним, долгожданным гостем, оставляющим Леви, когда календарь начинал отсчитывать последние дни августа. Листва желтела, покрывала каймой темнеющую от наступающих холодов воду, Леви уплывал все глубже, смотрел, как поверхность пруда стягивает тонкая корка льда, засыпал, надеясь, что когда тот треснет по весне, а май сменится наполняющимся духотой июнем, Эрвин снова придет. И Эрвин приходил. Леви с каждым днем узнавал его все ближе: он мог определить настроение по темпу приближающихся шагов, знал, как Эрвин сводит брови, когда грустен, как светятся его глаза, когда разум отыскивает светлое воспоминание. У Леви появился друг. Новое лето принесло новое искушение: Леви хотелось выйти на поверхность, сесть рядом с Эрвином, ответить на высказанные тишине пруда вопросы, Леви хотелось быть рядом, хотелось любить. Неожиданное открытие этой естественной, обретенной в Эрвине потребности пугало; Леви хотелось увлечь Эрвина с собой, но он знал, как губительно это желание – его, обиженного на весь свет ребенка, можно было обмануть обещанием понимания и дружбы, но Эрвин, состоявшийся в своем одиночестве взрослый, никогда не будет столько же наивным, сколь могут быть дети. Я думал, как ты засыпаешь. Зимой, осенью, ранней весной. Какого цвета обои в твоем доме. Но был иной путь: его мать возвращалась. Леви узнал об этом, когда, сокрытый от людских глаз, сидел в сумерках на траве через дорогу от калитки Эрвина. Кушель приехала на вечернем поезде, с ней был пожилой мужчина, хозяин соседнего Эрвину дома. Леви смотрел на свою мать, улыбающуюся, звонкую, по-прежнему красивую: когда она отводила взгляд от собеседника, тень невидимой другим печали сковывала ее лицо. Леви чувствовал щемящую тоску, она крепла в сердце вместе с решимостью воплотить зарождающийся план. Леви подошел ближе, он слышал разговор: через несколько дней мама обещала вернуться, нанять грузовик и выйти из вагона утренней электрички, таща за собой непомерно огромный чемодан. Все случилось. Теперь больше всего Леви досаждало солнце, оно кусало локти, открытое лицо, опускало на шею тяжелую, раскаленную ладонь, заставляя мечтать о возвращении к прохладной, оберегаемой тенью воде. Но Леви терпел. Его чувства крепли, Эрвин, как очарованный, следовал за тщательно отмеряемой для него сердечной привязанностью, боролся с совестливой душой, вынуждая и Леви вновь и вновь переживать бередящие душу сомнения. Эрвин заслуживал оставаться человеком, но чем ближе и сладостней становились их отношения, тем сильне росло искушение воображаемым будущим, где у них двоих есть столько времени, сколько может быть отведено нестареющим существам. Силы Леви были на исходе, частые превращения были мучительны, он должен был скрываться от глаз других людей, он прятался в лесу, на берегу в прохладе пруда, но этого было недостаточно, чтобы дать его жизненному циклу новый виток. Леви знал, что ему нужно: четыре года уже истекли. Дети были наивны. Увлекаемые собственными фантазиями, они шли в надежде прикоснуться к таинственному миру. Их было легко напугать и легко рассмешить. Леви собирал разбросанные вокруг его убежища острые камушки, он складывал их в карманы, выбирая того, кто глубже всех провалится в представшую перед ним загадку. Мальчика звали Армин. Он тек в руки сам, рассказывая старшему другу о рано оставивших его родителях, о ворчливом, но любящем дедушке, о своих друзьях и о привидении, поселившемся на свалке. – Привидения боятся вас, когда вы все вместе, Армин. Если ты пойдешь один, то они обязательно тебе покажутся. – Смотри, это мистер Смит. Нам лучше соглашаться с ним во всем, правда? – Но ты знаешь, что на самом деле нужно сделать, Армин. Ты непременно их увидишь. Дети были наивны.

***

– Эрвин. Леви взял его за руку, ладонь была ледяной, а в голосе прорезалась несвойственная подросткам взвешенная твердость. Эрвин снова вздрогнул: Леви не был подростком, он не был даже человеком. Но он был реальным, он тихо говорил, глядя Эрвину в глаза, на его щеках чудились мерцающие капли. – Я знаю, что думает полиция, но все исправлю. Я сделаю так, что никто не будет подозревать тебя. Леви сжал губы, порывисто качнулся вперед, целуя Эрвина быстро и отчаянно, он отобрал руку и ступил назад, его ладонь опустилась на ручку выходящей во двор двери, взгляд сиял в темноте, и Эрвин увидел в нем смирение и растущую боль. – Я обещаю. – Леви… Эрвин потянулся за ним, ясно сознавая, что страх покинул его в тот момент, когда он увидел взволнованного, испуганного Леви в своей гостиной. Он был так счастлив, что тот не оказался плодом его воображения, сладкой, но болезненной галлюцинацией. Леви был здесь, из плоти и крови, настоящий, но неразгаданный, несчастный, но решительный. И он снова пытался сбежать. – Не уходи. Леви толкнул дверь позади себя, впуская в комнату ночную, росистую прохладу и аромат мокрой зелени. Он ступил за порог и спрыгнул с крыльца, он бежал, исчезая в сгущающейся темноте. И Эрвин бежал за ним.

***

Все было неправильно. Леви не хотел, чтобы его хитрость обернулась так: капканом, не оставляющим Эрвину выбора. Неправильно было убивать именно этого ребенка, неправильно было думать, что Леви имеет право отбирать у Эрвина его спокойную, наполненную человеческими радостями жизнь. Это было нечестно, но так желанно, что Леви необычайно хотелось поверить, будто пути назад нет. Он хотел утешить человека, рассказывающего печальную историю о возлюбленном друге, но вместо этого подарил ему такую же судьбу. – Ты меня обманул. – Мне было одиноко. Леви не искал себе оправданий, он сомневался, он тянулся к обретенной любви, как цветы тянутся к обжигающему летнему солнцу.

***

Улица била песком по обутым в летние туфли ногам, мелкие камни царапали лодыжки, лес ударял наотмашь влажными листьями, ветками, он бросался корнями на тропу, пытаясь сбить Эрвина с ног. Ночное поле ослепило, освещенное показавшейся из-за облаков луной, оно всколыхнулось от ветра, как огромное травяное море. Эрвин ясно видел, как Леви разрезает его волны, стремительно приближаясь к склону, едва не падает, останавливаясь у его края и хватаясь за растущее вблизи дерево. Он обернулся. Поразившие Эрвина в самую первую встречу глаза светились нечеловечески ясным светом, лицо Леви исказилось смесью ужаса и надежды, он отвернулся, ухнул вниз, спускаясь по тропе. Эрвин слышал лишь шум собственного дыхания, грохот шлепающих о землю стоп и шуршание травы, он остановился перед спуском, чтобы увидеть, как Леви скрывается между смыкающихся ив, и бросился следом. Пруд был тих. Леви стоял у самой воды, его босые ноги тонули в глине и песке, а сам он вытянулся, как настороженный, готовый к прыжку зверь. Эрвин шагнул к нему, протянув руку: в фигуре Леви, в его печальных, испуганных глазах не таилось угрозы – он словно боялся сам. Не Эрвина, а чего-то неизбежного, что может быть страшнее вины за смерть пропавшего мальчика. – Не ходи. Не ходи за мной, – голос Леви изменился, он стал полнее и мелодичней. Леви отступил на шаг, входя в темную воду. – Почему? – Эрвин шагнул за ним, пересекая невидимую границу и оставляя позади знакомое бревно. – Ты не сможешь вернуться. Лицо Леви вновь исказилось, он словно открывал то, о чем хотел молчать. – Тогда останься ты. – Я не могу, – его голос полнился отчаянием. Эрвину хотелось ухватить Леви за руку и потянуть к себе, вызволяя из обнимающей его ноги пучины, но тот упрямо покачал головой. Был ли то наведенный существом другого мира морок или страх снова потерять едва обретенный смысл? Эрвин мог позволить Леви уйти, мог поверить в его обещание, вернуться к своей мерной, сияющей глянцевым буклетом жизни, но не хотел. Далекое прошлое толкало его вперед, даже если камень на распутье грозился обернуться могильной плитой. Был ли у Эрвина выбор? Он словно вернулся назад, став маленьким мальчиком, губами ловившим приторный сок осеннего плода, пачкающим скатерть и склеивающим у себя в комнате модельки парусных кораблей – этот мальчик мог принять брошенный вызов. А Эрвин, лишь почувствовав наполняющий жизнь смысл, не готов был снова его потерять. – Тогда позволь мне, – вода коснулась туфлей Эрвина, хлынула через мелкие дырочки в носках туфель, обхватила лодыжки. Леви отшатнулся, его решимость колебалась, он с ужасом смотрел, как Эрвин входит дальше, тревожа покачивающую луну гладь воды. – Эрвин, оставь. Он был совсем рядом, Леви отступил на глубину и вытянул колышущийся в воде хвост. – Иди сюда. Эрвин коснулся его заблестевшей щеки, погладил пальцами шершавые края крошечных чешуек. – Красиво, – его улыбка была смирением. Они, наверное, были такими красивыми. Эрвин считал, что красота Леви, оскалившего острые, как копья, зубы, настоящая. Даже если была призвана стать приманкой, отравившей его сердце. Каково морякам, которых поймали сирены? Леви крепко взял его за запястье и нырнул, утягивая вниз к едва видневшемуся в мутной темноте дну, его серебряный хвост качнулся, в последний раз ловя блеск проглядывающей сквозь толщу воды луны. Эрвин почувствовал боль, разрывающую легкие, Леви обхватил ледяными руками его лицо. Они были так глубоко, что свет полностью скрылся в сгущающейся над их головами черноте. Леви поцеловал его, и этот поцелуй затмил пульсирующую яркую боль; Эрвину чудился успокаивающий, ласковый шепот; потом стало тихо, боль ушла, хлынув из груди горячим потоком. Эрвин обхватил холодное тело Леви. Тот впечатался, врос в Эрвина, которому казалось, что Леви обнимает пальцами его едва бьющееся сердце. Эрвина затягивало в горячую мягкую воронку, он видел перед собой бледное лицо Леви, его злые, похожие на грязную дождевую воду глаза. Эрвин не мог говорить, поэтому поднял руку и погладил Леви, лицо которого пошло рябью, по волосам. Перепончатые пальцы в растворяющейся в воде крови взметнулись вверх. Эрвин закрыл глаза. Каково морякам, которых поймали сирены? Что они чувствуют? Его сердце билось в ладонях Леви, как маленькая слабая птица. Леви протянул руки, вкладывая затихающее сердце в распахнутую грудь. У Эрвина шумело в ушах, ноги и шею жгло, а между пальцами покалывало. Что они чувствуют? Он чувствовал, что умирает. Леви поцеловал его глубоко и долго, губы поймали и уронили в горло ледяной, похожий на мягкий, пластичный шар, воздух. Эрвин открыл глаза. Он сделал вдох.