Curioso

      Леви ушел под утро, растворился в предрассветной дымке, как сотканный из остатков ночного воздуха мираж. Он уверял, что мама его не хватится – так и было, иначе она пришла бы к Эрвину спросить, куда ее сын ушел после занятий. Эрвин проспал еще несколько часов, а проснувшись, долго лежал, разглядывая зацепившие разум Леви трещины в потолке и вспоминая тепло его тела. Ночь и это раннее, не отравленное зноем утро казались бесконечными. Эрвин поднялся, умыл лицо, посмотрев на свое заспанное, по-особому счастливое отражение: с неуложенной челки текла вода, глаза сияли, как напившиеся синевы кристаллы. Раздался звонок в дверь, он ворвался в охватившее Эрвина умиротворение, пришлось сорвать с крючка халат и наскоро вытереться. Эрвин передернул плечами, стряхивая липкое опасение: за дверью могла стоять разъяренная Кушель, увидевшие лишнее, внимательные к чужим грехам соседи – все олицетворения тягот совести. – Мистер Смит? – но это был офицер полиции, его напарник ждал в припаркованной у калитки машине. Немыслимо, невозможно – так думал холодеющий Эрвин. – Да. – Простите, что так рано, – полицейский показал значок и вяло улыбнулся. – Вы знаете Армина Арлерта? – Да, конечно. Он мой ученик, – это было нехорошо, подло, но у Эрвина отлегло от сердца. – Он пропал, – полицейский достал блокнот. – Когда вы видели его последний раз? Эрвина охватило волнение: большинство детей находят живыми и здоровыми в течение первых 48 часов с момента пропажи, но сколько сейчас прошло времени? Почему он не слышал об этом, ведь пригород – крошечный, замкнутый мир? Здесь новости, особенно такие, разлетаются, подобно напуганной стае птиц. – С неделю назад. Или чуть больше, кажется, в среду. Днем. Он был на улице, вон там, – Эрвин показал рукой вдоль домов, на растущую у обочины акацию. – Он был один? – Нет, – Эрвин не усмотрел в честности никакого риска для себя и Леви, – он был с сыном моей соседки Кушель, с Леви. – Как он выглядит? – Невысокий, темноволосый, худой, он похож на мать. Ему семнадцать. – Тот дом? Эрвин кивнул. Полицейский посмотрел на темные окна, он постучал карандашом по бумаге. Эрвин нарушил его задумчивое молчание: – Простите, но когда Армин пропал? – Позавчера, он вечером не вернулся домой. Ушел в пять. Где вы были в это время, мистер Смит? – Дома. Потом я вышел на прогулку, но это было около половины девятого. – Так поздно? – Не терплю жару. – Кто-нибудь вас видел? Кто-то может подтвердить, что вы были дома? Эрвин закрыл глаза, он понимал, что вопросы не означают уверенного подозрения, и снова не усмотрел никакой опасности в честном ответе. – Дома… Никто, если соседи не видели. А на прогулке я случайно столкнулся с тем же сыном моей соседки. У пруда, который вниз через поле. – Пруд? – полицейский нахмурился, записал и махнул напарнику – машина затарахтела. – Ладно, спасибо, мистер Смит. Он сбежал по ступенькам, звякнул ударившийся о столбик крючок калитки. Эрвин посмотрел вслед отъезжающей машине и перевел взгляд к темным окнам соседнего дома: улица еще спала, хотя солнце встало, обещавший быть ясным день расцветал, наполнялся запахами и раскаленным воздухом. За плохо зашторенным окном Эрвину тревожно чудились размытые силуэты, глядевшие на него обвиняюще и опасливо, они развеяли остатки переполняющего душу счастья, с которым Эрвин утром открыл глаза.

***

Тогда на улице было ветрено, впервые за две недели солнце скрылось за плотным настилом облаков. Дверь открыл отец Эрвина, увидев на пороге полицейского, он растерялся, поправил очки, в которых имел обыкновение читать утреннюю почту, и пригласил офицера в дом. Тот вежливо отказался. Они говорили тихо: Эрвин смотрел через перила лестницы, как отец замолкает и поднимает голову, зовет его с темной печалью на загорелом, чистом лице. – Эрвин, это полицейский, мистер Кейн. Он спрашивает про Майка. Это очень важно, так что расскажи все, что знаешь честно, хорошо? Тогда Эрвин испугался, что кто-то видел их вместе, счел его виноватым и рассказал матери Майка. Сколь нелеп был возникший страх – будто в юрисдикции полиции разгадывать подростковые стыдливые тайны. Эрвин рассказал, что они вместе ходили в лес и купались в быстрой, заваленной камнями реке – его отец нахмурился, но промолчал. Полицейский ободряюще ему кивнул, и Эрвин выдохнул, он рассказал, что Майка увлекало одиночество, он запнулся, когда дело дошло до причин, но под строгим, ожидающим взглядом выдал и это. – Да, мистер Закариус говорил о разводе. Эрвин, скажи, с твоим другом кто-то еще был? – Эрвин покачал головой – он никого не видел. Но разве это значило, что никого не было? Эрвин думал об этом, лежа вечером в своей комнате, он перебирал в памяти образы, лез в тревожащие разум фантазии, пока не сдался усталости. Во сне ему виделась река, обычно спешащая, она вдруг остановилась, свернула, разливаясь шире и спокойней. Эрвин смотрел сквозь ветви растущих у берега деревьев на Майка, который выбирал плоские камни, чтобы запустить их по глади воды. Майк вновь и вновь склонялся к земле, пока тихий, ласковый голос не прервал его начавшееся было движение. Голос сказал: – Майк, оставь, иди сюда.

***

Вечером Леви вернулся, постучал в дверь и замер на пороге, разглядев на лице возникшего в проеме Эрвина озабоченность дурными новостями. – Что случилось? – Ты помнишь мальчика, Армина? Леви замешкался, он нахмурился, потом приоткрыл рот, изменившись в лице, словно и правда вспоминал. – Да. Я слышал. Он пропал, да? Я… мне кажется, он все-таки пошел один. За привидениями. Тяжесть упала Эрвину на грудь, он думал об этом и сам, но, услышав из уст Леви, вновь почувствовал укол вины. Он был слишком встревожен неожиданной вестью утром, чтобы вспомнить об этом, и теперь сокрушался, что не сообщил полицейскому такой важный факт. Еще больше Эрвин винил себя в том, что раньше не открыл дедушке Армина секрет опасного увлечения внука – быть может, тот смог бы повлиять, пусть бы запер, пусть накричал. – Эрвин, – Леви мягко толкнул его в грудь, заставив шагнуть в прихожую. Он плотно закрыл входную дверь и положил ладони на предплечья Эрвина, погладил, поднимая голову. – Они знают. Они спрашивали других детей, те рассказали про свалку. Его ищут. – Я боюсь, напрасно, – худшее опасение жгло язык, Леви коснулся губами подбородка, щеки. Эрвин опомнился и обнял его, сгребая на спине футболку, прижал к себе так тесно, что дышать обоим стало тяжело. – Ты часто ходишь один. Повремени с этим, – Леви в ответ фыркнул. – Это просьба. Леви был старше пропавшего Армина, но Эрвин однажды уже был введен в заблуждение его невысоким ростом и тонким телом – неизвестный, если искал определенный типаж, тоже смог бы обмануться. – Хорошо, Эрвин. Хорошо. Настороженность Леви и жаждущая утешения печаль Эрвина снова привели их в спальню, к поцелуям, шепоту, к обнаженной тяжести на коленях. Эрвин опустил голову, прижался носом к ключицам Леви, пока тот гладил его по волосам, как раздавленного обрушившимися горестями ребенка. – Когда-то давно у меня был друг, – тихо сказал Эрвин, он ощупывал Леви с ног до головы, будто хотел убедиться, что тот никуда не исчезнет. Нагретая прикосновениями кожа льнула к рукам, Леви сам льнул, он был податливей, чем в любой другой из разделенных ими за ласками вечеров. – Я любил его, но он пропал. Его тоже искали, но не нашли. – Даже тела? – Эрвин вздрогнул, он шумно выдохнул, теснее прижав Леви к себе. – Да. Полиция решила, что он утонул. Но я был ребенком и думал, что он вернется. Звал его в лесу. – Мне жаль, – Леви сказал это так искренне, что у Эрвина сдавило горло; он успел изумиться – потеря, воскрешенная случившимся, была стара, и никогда прежде, с самого детства, она не вызывала столь сильного отчаяния. – Думаю, он тебя слышал. Он хотел бы вернуться, но это было невозможно. Эрвин знал, что эти слова призваны были служить утешением, но он поверил в них, как в непреложную истину, и с чувством кивнул, поцеловав Леви в плечо. – Мне иногда кажется, что ты тоже… – Эрвин смешался, не в силах подобрать правильных слов. – Тоже исчезну? – голос Леви звучал мягко, но насмешливо. – Как твоя русалка из пруда? – Даже… что ты никогда и не приходил. Как мираж. Если бы я не видел тебя сейчас и тогда, в тот день, на платформе, то подумал бы, что ты и есть та самая русалка. – А ты уверен, что видел меня на платформе, Эрвин? Может, я и правда та самая русалка, – Леви обнял его за шею и отклонился, заглядывая в лицо с лукавством, которого больше не прятал. Леви рассмеялся, его тихое веселье заставило Эрвина улыбнуться, он потянулся, чтобы привлечь Леви к себе и поцеловать смеющийся рот. – Ты такой… Я уже сыт, но тебя бы съел, – Леви снова смеялся. – Я тебя съем, Эрвин. Эрвин не хотел разрушать наступившую расслабленность, но с последней встречи кололо невысказанное; он надеялся, что своей откровенностью толкнет на откровенность и Леви. – Твоя мама… Ты злишься на нее, поэтому избегаешь дома? Расскажи мне. Леви смолк, он выпрямился, его взгляд наткнулся на светлые обои позади постели. – Она меня очень любила. – Когда продавала себя? – Эрвин хотел погладить напряженную спину, но боялся прикосновением спугнуть начавшийся разговор. – Особенно, тогда. Но я поздно это понял. – Она делала это ради тебя? Леви сказал «да» одними губами. Он выглядел, как сосуд, который вот-вот переполнится. – Я бы хотел вернуться и все исправить, но теперь это невозможно. И злюсь на себя. На нее, наверное, тоже. Это глупо? – Вовсе нет, – Эрвин выдохнул, – он не заметил, как задержал дыхание – пальцы потянулись поправить челку Леви, погладить его за ухом. – Тебе нужно поговорить с ней. Увидишь, она поймет твои чувства. – Я не могу, – Леви склонил голову, он улыбнулся, и в этой улыбке сквозило отчаяние: вода в переполнившемся сосуде была горькой. – Я знаю, что это непросто, – Эрвин прижал ладонь к щеке, он поглаживал скулу Леви большим пальцем, и от нежности у него дрожали руки. – Конечно, знаешь, – Леви, по-прежнему улыбаясь, развернулся, чтобы поцеловать его пальцы. – Ты смог сказать хотя бы мне. Тебе стало легче? – Да, Эрвин, – Леви шепнул это, он качнулся вперед, потянувшись за настоящим поцелуем. Таким робким и трепетным, что у Эрвина защекотало в животе. – Стало.

***

Сквозь облачное марево пробилось солнце, разлилось по блестящей от дождя платформе, на которую посыпались редкие в такое время пассажиры, они торопливо стекались к вокзальным дверям. Среди них выделялась остановившаяся у вагона женщина. Эрвин опустил газету, он не успел приступить к чтению – объявление, раздававшееся по громкоговорителю, и шум приближающегося поезда прервали его намерение сполна насладиться воскресным утром. Женщина была в плаще, накинутом на атласную блузу и доходившую до колен юбку. Бледная, черноволосая и статная, она сжимала ручку огромного чемодана на колесиках. Женщина двинулась по платформе, она шла уверенно, чеканя шаг и таща за собой непомерно огромный чемодан; когда она поравнялась со скамьей, Эрвин смог разглядеть ее красивое, с тонкими чертами лицо. Эрвин подумал: неужели она здесь совсем одна? И проснулся. Вгляделся в трещины на потолке. Рядом спал Леви, с плеча съехало тонкое летнее одеяло; Эрвин поправил его, придвинулся, вновь смыкая объятия. В комнате было жарко, Леви капризно нахмурился во сне, но не отодвинулся, он смял одеяло, качнувшись ближе к Эрвину.

***

Утром Леви снова ушел рано, отказавшись завтракать и уверив Эрвина, что ему необходимо вернуться домой. Удержать его хотелось нестерпимо: сказывались ночная откровенность и особая нежность, просыпавшаяся каждый раз, когда Эрвин видел Леви лежащим в своей постели. Пришлось отступить, поцеловать на прощание, довольствоваться коротким, но упоительным спокойствием, которое дарила эта ласка. Эрвин прибрался в спальне, сделал себе завтрак; он заканчивал с омлетом, когда в дверь позвонили. Торопливо задвинутый стул некрасиво шаркнул, Эрвин поспешил к двери, уверенный, что увидит на пороге полицейских, но это была Кушель. – Вы сказали полиции, что видели моего сына, – Кушель не поприветствовала его, вопреки обыкновению. Ее волосы растрепались, она была одета неряшливо, словно собиралась впопыхах. – Да, – Эрвина снова сковал страх, хотя он знал, что не рассказал полиции ничего предосудительного. Кушель могла прогневить лишь тайна, которую, как думал Эрвин, они с Леви оберегали бережно и тщательно. – Вы… – Кушель распахнула глаза, она выглядела жутко, ее трясло то ли от ярости, то ли от сдерживаемых слез. – Откуда вы узнали? Откуда вы… знаете, как его зовут? Вы рылись в моем доме? Ее голос упал, стал похож на лающий шепот. Эрвин растерялся, он крепко сжал пальцами дверной косяк. – Нет, что вы… Я даю ему занятия. Он вам не сказал? – Моему сыну? – Кушель снова зашептала. – Да. Она развернулась, сбежала по лестнице, больше не глядя на Эрвина, который смотрел вслед ее взметнувшейся юбке. Калитка захлопнулась с резким, вонзившимся в тревожную тишину звоном, Эрвин шагнул на крыльцо, посмотрев в высокое, залитое синевой небо. Поднялся ветер, вместо отсутствующих облаков он гнал песок вдоль пустой дороги.

***

Эрвин исходил весь дом, он ломал голову, скользяще задевая пальцами письменный стол, покрывало на заправленной кровати и легкий тюль занавесок на кухне. Он хотел поговорить с Леви, хотел его увидеть, но Леви не пришел, его не было видно ни во дворе, ни на улице, сколько бы Эрвин не вглядывался в лужайку под растущим в отдалении деревом. Зыбкая, тревожная реальность начинала походить на испещренный полыньями лед, Эрвин порывался сходить к Кушель, чтобы спросить о причинах ее гнева, но что-то, нехорошо копошащееся у самого сердца, останавливало его каждый раз, когда рука тянулась, чтобы толкнуть входную дверь. Полиция приехала после обеда. На этот раз офицер попросил разрешения войти, на этот раз его напарник не остался в машине. Они оба прошли в гостиную, сели на диван напротив Эрвина, который опустился в кресло. – Мистер Смит, как давно вы знаете некого Леви? – что-то было не так, что-то не складывалось, тревога усилилась, но Эрвин не видел иного выхода, кроме как отвечать на вопросы честно, со старанием сглаживая намеки на их близкие отношения. – С момента переезда, это было почти месяц назад. – Он сказал вам, что является сыном мисс Аккерман? – Кушель? Да. – Вы видели их вместе? – Конечно… с самого начала. Я видел, как они вышли из вагона на перроне, из вагона пригородного поезда, – Эрвин растерянно соединил ладони, на миг он увидел перед собой солнечный свет воскресного дня. – А позже? – Леви помогал разгружать вещи, я видел его дома, когда приносил пирог… я поздравлял с новосельем. Так принято. Простите, но к чему… – Так принято, – полицейский посмотрел на Эрвина, потом на своего напарника, его лицо выражало обреченность. Он оставил сбитый вопрос Эрвина без ответа. – Сколько лет Леви? – Вы уже… Семнадцать, кажется. Судя по тому, что он заканчивает школу, – Эрвин напрягся, для него это тоже было скользкой темой, но полицейский продолжал, принимая его замешательство как должное. – Вы видели Леви в компании мисс Аккерман? – Эрвин чувствовал, как воздух в комнате начинает давить на виски. – Да, я… он был рядом, он стоял на лестнице, когда я приходил, чтобы отдать пирог. – Вы совершенно уверены, что он живет в соседнем доме и является сыном Кушель Аккерман? – Да, я… Да, конечно, – Эрвин запнулся. Он все сильнее проваливался в зыбкое, гадкое ощущение, словно под его ногами трескался мокрый лед. – Вы видели, как кто-нибудь еще контактировал с Леви? – Да… Армин, – Эрвин снова запнулся, – который пропал. – А еще? – Больше нет. – Вы не видели, как с Леви разговаривал кто-либо, кроме вас и Армина Арлерта? – Да, – лед треснул, в разверзнувшейся пучине оказалась не вода, а вязкое болото, горло сдавило, а ноги потяжелели. – Я давал Леви уроки. Он сказал, что согласовал это с мамой. – У вас остались записи, сделанные его рукой? – все тетради Леви уносил с собой. Эрвин выдохнул: – Нет. Оба полицейских смотрели на него, болотная вода начала затекать под ремешки сандалий. – У мисс Аккерман действительно был сын. Его звали Леви. Раньше они жили здесь, – один из полицейских склонился к Эрвину, оперевшись локтями о колени. – Но он умер двадцать лет назад, мистер Смит. Тогда ему было семь. Никто в окрестностях не встречал человека, которого вы описали утром. Вы видели Леви каждый день? – Да, почти, я… – горло сдавило сильнее. – Где вы были, мистер Смит, два дня назад после шести? – Дома, я говорил, я вышел в половину девятого. – И были с Леви? – Да, я его встретил, я… Эрвин прервал себя, бессмысленность происходящего затягивала его глубже, так неотвратимо, что тело перестало слушаться. – Мы заедем вечером, мистер Смит. Постарайтесь никуда не уходить сегодня. Полицейские поднялись на ноги, хлопнула входная дверь. Эрвин остался в кресле посреди залитой солнцем гостиной, со двора доносился шум работающих разбрызгивателей, аромат цветов и стрекот насекомых. Эрвин прислушивался к дому, надеясь различить стук, два коротких удара, один – уверенный и громкий, но время текло, а тишина оставалась неизменной.

***

Эрвин вспомнил о коробке с рисунками, которые бережно вырывал из черновиков, спустя час после ухода полицейских. Он пребывал в зыбкой реальности, его сознание, его губы, его руки и остывшая постель твердили, что это чудовищная ошибка – Леви, живой, печальный, смеющийся, дразнящий Эрвина дерзкими шутками и взглядом из-под ресниц, не мог быть выдумкой его воспаленного сознания. Разве галлюцинация может быть столь осязаемой? Так глубоко проникать в душу и задевать самые нежные ее струны? Эрвин перевернул коробку, на стол посыпались мелкие бумажки – кувшинки, пауки, букет веток в штрихованных рамках – Эрвин бережно разложил их перед собой, неоспоримое доказательство того, что он не сошел с ума. Эрвин закрыл глаза, он сжал ладонями виски, резко отнял руки и снова посмотрел на стол. Рисунки по-прежнему были здесь, но было кое-что еще: в сознании Эрвина, в его воспоминаниях, вдруг становящихся все отчаянней и четче. Словно мутное, скрывающее изъяны стекло отодвинули в сторону. Перед Эрвином предстала Кушель в проеме двери. – Здравствуйте. Вы мой сосед? Мой. Почему она так сказала? – Да, одна. Ужасно тороплюсь. Вы не присмотрите? Там сейчас никого. Отличный шанс, чтобы забраться внутрь. – Откуда вы… знаете, как его зовут? Вы рылись в моем доме? И узнать чужое прошлое. – Прямо так и просила? Почему Леви был удивлен? – Тебе нужно поговорить с ней. Увидишь, она поймет твои чувства. – Я не могу. Почему? – Я бы хотел вернуться и все исправить, но теперь это невозможно. То же Леви сказал о Майке. – Никто не сможет узнать. А если узнает, то не поверит. Никто не поверил. Никто не видел Леви. Никто, кроме него и Армина. – Я уже сыт, но тебя бы съел. Но Армин уже никому не расскажет. – Леви, ты не веришь в привидений? – В привидений – нет. – А в кого? – В себя. Эрвин открыл глаза. – Я тебя съем, Эрвин. Пруд, разбитые, словно о щебень, колени, руки в руках Эрвина. – Может, я и правда та самая русалка. Темная кровь под ногтями. – Леви, оставь, иди сюда. Эрвин дернул выдвижной ящик стола, куда складывал монеты, которые Леви аккуратно пересыпал горстями в его руки. Он не нашел монет. Только мелкие, острые, как осколки стекла, камушки. От резкого движения они расплескались по дну ящика, блестя гладкими боками в солнечном свете и тишине комнаты, наполняя сердце Эрвина леденящим, тоскливым ужасом.