Осколки чьих-то дней

Она глядела в зеркала. Их всегда было вокруг много. Люди шептались, что герцогиня любит свое отражение. То были глупые люди. Те, что поумнее, не шептались, но думали, никогда эти мысли не озвучивая, что герцогиня может заглянуть через зеркало в любой уголок мира, ведь герцогиня — ведьма. Она действительно была ведьмой, никогда этого не скрывала, и зеркала для нее были словно окна. Только что она в них видела — никто не знал. Она ходила обнаженная по лесу. Ее не смущало, что иногда ее видели за этим занятием. И люди шептались, что она ходит на свидания к Тем Самым, потому что черное сердце ведьмы способно любить только нечисть и то, неверной, грязной, плотской любовью. Она грустно качала головой — бедные дураки, лишь бы сочинять пошлые сказки да сваливать свою испорченность на госпожу. Она любила только мужа. Он был колдун, но и он не знал, зачем герцогиня обнаженная гуляет по лесу. Но он не спрашивал — ведьмовские тайны неприкосновенны. Она поднималась на самую высокую башню своего поместья, медленно подволакивая по ступеням негнущуюся ногу. Оттягивала удовольствие. Она затачивала ногти, покрывая их тонким слоем смолы, обращала руки в когтистые лапы. Она красила углем вокруг глаз, словно портовая проститутка, но на ее бледном вечно молодом лице это не смотрелось вульгарно. Она капала в глаза белладонну, и зрачки ее заполняли тьмой до того бесцветные очи, словно она была хищным зверем. Она зачесывала волосы назад, и они лежали первым снегом между выгнутых лопаток ее королевской осанки. Она была красива, как смерть в объятьях детей Сумерек. Но изломом в образе служила хромота — нестираемое клеймо ведьминой платы. Она неловко взбиралась на парапет, отставив трость. Она подставляла бледную бесцветную кожу лунному свету — лишь он ее не обжигал. Она дышала глубоко и размеренно, иногда так медленно, словно забывала, что живым нужно дышать. Она гнула тонкие губы в улыбке, опускала тяжелые веки и подносила фарфоровую чашку к своей фарфоровой коже. Она сама заваривала чай — дурманный, целебный или ядовитый. И глупые люди считали, что то была магия. Но она знала — всего лишь наука, всего лишь нужные травы в правильных пропорциях. На это не нужно просить сил у Той Стороны. Она вдыхала полной грудью, насколько позволял тугой корсет, и смеялась глубоким, ни раз сорванным голосом, сигая камнем вниз. Она прокляла своего отца, и он не прожил и двух лет — истаял, как снежинка на ладони. Ее боялись. Она тихонько посмеивалась — откуда людям знать, что в сердцах брошенные слова не могут убивать. Убивает время. И давняя болезнь, лишь ей — искушенной в лекарском искусстве — замеченная. Она взмывала в ночь на белых крыльях, как когда-то взмыла под потолок тронного зала, под крики ужаса. Она призраком скользила в лунном свете, свободная и вольная, какой всегда мечтала быть. Принцесса-ведьма. На той неделе она вытащила из-под кожи первые седые перья и грустно смеялась, потирая их кончиками пальцев, по которым уже одиннадцать десятков лет струилась древняя магия. Однажды она навсегда обратится в птицу. Не аккуратную серебристо-седую ворону, а чудовище, грузное, пернатое, озлобленное, с едва уловимыми человеческими чертами. Однажды. Но не скоро, еще не скоро. Она проживет сотни лет — не просто ведьма, последняя из ковена ворожей.