Осколки чьих-то дней

Алое. Вино на тонких губах. Колкий взгляд, враждебный и притом усталый. Словно загнанная в угол дичь, она глядела на него, нагло, развязно предлагавшего ей выпить вместе. Глядела и думала: «Утырок. Я что, похожа на гулящую девку?». Она не была: тощая, серая и забитая, затравленная вживленными ей уставами, опостылевшими до тошноты. И он видел в ней не девку на вечер, он видел в ней себя, каким бы стал, если бы не дар. Он читал ее, как церковный молитвенник — даже не глядя, ведь помнил наизусть. Давил на ее самые любимые мозоли, и ее скорлупа трескалась, осыпаясь, смываемая новой рюмкой алкоголя. Не понижать. До конца, когда за спиной распускаются крылья, которых нет, до безумного казалось бы угара, до хриплого смеха и чужого запаха на коже, до падения на самое дно и взлета — нет, зачем, после такого рай уже не привлекает — падения еще и еще ниже, до дыма горьких сигарет в заваленной книгами комнатушке с мутным окошком у потолка. «Это безумие, » — последний раз шепнула тень усталой священницы и растаяла в предрассветных сумерках. «Да, безумие, но разве это плохо?» — подумала она и, вытянув сигарету из тонких пальцев с вязью татуировок, впервые в жизни затянулась. Алое. Капает по рукам. В груди заходится сердце. Она впервые видит столько крови. Он приобнимает ее за плечи. Его руки не дрожат, на лице гордость вперемешку с легким беспокойством — он ждет ее реакции, проверяет, не пойдет ли она на попятную. Она еще раз глядит на тело. Тишина в зале или только в ее голове? «Он заслужил, » — шипит какая-то ее часть, и она понимает, что он с этим согласен. А если так, то нет причин волноваться. Она успокаивается и вдруг понимает: столько крови — результат ее слов, только лишь слов. Она сказала «Он должен получить по заслугам!», и два десятка людей с радостными воплями приволокли его на алтарь и… столько крови. Столько… власти. Она смеется, и они смеются вместе с ней. «Это безумие!» — кричат недостойные. Она растягивает алые от помады губы в улыбке. «Это воздаяние за ваши грехи, » — шепчет ласково, но без жалости и сомнений, и запевает молитву. Алое. Зарево над городом. Она звучно — хоть горло и дерет от дыма — выкрикивает слова своей последней проповеди, пока языки пламени лижут ее ноги. Она не жалеет ни о чем. И пускай пламя инквизиции пожрет ее сегодня. Это не важно. Важно, что она своим безумием разожгла иное пламя — огонь, что пожрет мир, заточивший ее душу в цепи. И пусть она этого не узнает, но люди будут с трепетом — а иные со страхом — произносить имя Багровой Жрицы. И будут реки крови. И сладкое до омерзения вино. И другая — такая похожая на нее и на него — будет с воодушевлением разжигать пламя, которое захватит сердца сотен тысяч людей. И мальчик на Святом Престоле задастся вопросом «Почему?». И ответом ему будет: «Потому что безумие… заразно.»