Осколки чьих-то дней

Чик-чаки обрели на просторах свободных миров репутацию расы разумных непоседливых белок. «Ну, белка — это такой зверек. Пушистый, лазает по деревьям, живет в норках и любит орешки, » — поясняли хумы эту аналогию другим расам. Те понимающе кивали: чик-чаки прекрасно лазали и прыгали, жили в узких норах и любили твердую пищу, которую без труда дробили своими огромными передними зубами. Чик-чаки — народ мирный, знай себе живут на своей планетке, мало кого к себе пускают, сами тоже не очень любят покидать Родину, войн не ведут, да и вообще чудные и беззаботные. Скачут там, стрекочут по-свойски. «Смешные белочки,» — отзывались с улыбкой все, кто их встречал. «Ебнутая белка!» — орали те, кто встречал Чаку. Ну, Чакой ее звал только Лелео (чье имя она не выговаривала и потому звала его — Гек), а потом стал звать и Ликс (Гикс — она очень старалась, но в ее языке просто не существовало звука «л»). А на тех станциях, где их знали достаточно хорошо, она прослыла как «Чакнутая». Но вообще-то ее звали Кхриттритч. Это имя зарубками письмен ее народа было выведено у нее на боку. Оно значило — «Говорящая с духами». Чака и правда говорила — иногда Лелео и Ликс слышали, как она бормочет себе под нос на своем стрекочущем наречии где-то там, в недрах корабля. Чака была механиком. Гениальным механиком. Не имея и намека на техническое образование, она разбиралась в кораблях получше многих квалифицированных техников. Как — никто не понимал, а она не хотела объяснять, отмахивалась мол, что непонятного-то, все же просто. Для нее все действительно было просто и понятно — ей слышались голоса. Механизмы пели, плакали, ворчали, жаловались и смеялись. Она слушала. Она понимала. Вот ускорители жалобно скрипнули — расшатались небось, Ликс их дергает без сцепления, неуч. Вот утробно зарычал гипердвигатель — он доволен, его накормили качественным топливом. Буц — вскрикнула обшивка. Бедная обшивка, все шишки ей, глупый Гек опять не глядит, куда рулит. Чик-крик-трик — тихонько прищелкивала Чака в самом сердце стального исполина, словно еще одна деталь. Ей тут было самое место.