Сны о погибшем мире

      Он идет по темному пропахшему сыростью и гнилью коридору, с потолка звонко капает вода. Вдалеке виднеется красный свет аварийной лампы, отбрасывающей решетчатые тени на бетонные стены узенького прохода. Красноватые блики пляшут на затопленном полу. Он медленно, держась руками за влажные стены, идет на свет, застревая сапогами в тине. В груди что-то сжимается и бесконечно падает, как будто качаешься на качелях и летишь вниз. Взгляд каждый раз соскальзывает с красного огонька, но он всеми силами старается смотреть на него. По окоченевшим пальцам в рукава тельняшки неприятно затекает вода от ручейков, спускающихся по стенам с потолка, и капает с локтей.       "Ульман!" — гулким эхом звучит где-то сзади, и он резко оборачивается. Сзади только чернота, снова повторяющая его имя знакомым голосом. Как бы ни хотелось ему пойти на этот голос, он возвращает взгляд обратно к аварийной лампе и упрямо двигается вперед. Голос его догоняет, продолжая звать. Когда до лампы остается несколько шагов, голос уже звучит прямо над ухом, и он снова резко оборачивается, но позади никого нет, такая же тьма. Он отворачивается и, наконец, вступает в пятно красного света.       Лампа гудит электрическим звуком, из под нее по грязному бетону стены текут струйки какой-то темной вязкой жидкости, едко пахнущей ржавчиной. Жидкость стекает в воду на полу, оставляя на ней темные разводы. Впереди совсем недалеко слышится стук, будто бьют кулаком в металлическую дверь, и он шагает на этот стук. Спустя десяток шагов он упирается в тупик, выставляя перед собой мокрые ладони. Красный свет позади погасает, и теперь не видно совсем ничего. Руки шарят по металлу перед собой, царапаясь об облупившееся покрытие. Левая рука нащупывает что-то выпуклое, похожее на дверную ручку, и он дергает ее. Дверь вздрагивает, но не открывается. Он пробует навалиться на нее, и слышит тяжелый скрежет. Он ударяет в нее плечом, еще раз и еще раз. Дверь очень нехотя отлипает от проема и распахивается, ссыпая на голову немного ржавчины.       Свет слепит его, и он закрывает глаза руками, чтобы не было так больно. В грудь ударяет несильный порыв свежего ветра, достаточно теплого, приятного. Он наконец открывает глаза, постепенно привыкая к свету. Его вдруг обволакивает звук шелестящих листьев и раскачивающихся деревьев, и он понимает, что стоит посреди леса. Он делает несколько шагов и замечает, что впереди между стволами деревьев просвечивает что-то желтое, колышащееся, как море. Он бежит туда, спотыкаясь о корни и ветки, запутываясь в траве, и через полсотни метров влетает в пшеничное поле по пояс. Над ним пасмурное небо, под руками шуршат колючие колосья, и вокруг тишина. Он заходит глубже в поле, ведет пальцами между стеблей и замечает, что некоторые из них окрашены в красный. Чем дальше он заходит, тем больше красных пятен на колосьях, и вот он уже бежит туда, куда ведет его эта красная дорожка. Задыхаясь, расцарапав кисти рук колосьями, он выбегает к неровной вмятине в пшеничном море и падает, запнувшись о не замеченную преграду. Он ударяется грудью обо что-то мягкое, а носом едва не долетает до земли. Ладонь правой руки приземляется на чьи-то холодные пальцы и рефлекторно их сжимает. Он садится и видит под собой тело мужчины, которому принадлежал голос из того темного коридора. Красная рубаха на груди мужчины пропитана кровью, бусы рассыпались среди неровной седины распущенных волос. Кровью измазано лицо и серьги в ухе, борода слиплась бордовыми комками, губы разбиты. В стеклянных бесцветных глазах отражаются сероватые облака. Ульман чувствует, как слезы обжигают щеки, и падает обратно, сжимая остывающее тело в объятиях.                     Ульман просыпается от тахикардии и стучащего в ушах пульса снова лицом в подушке. Он тихо стонет, тело ломит, будто по нему проехалась дрезина, одеяло скомкано в ногах.       — Блять, опять… — рейнджер садится на кровати и вжимает ладони в закрытые веки.              Эд стучит в дверь подруги, слыша за ней сонное ворочание, и приоткрывает, проскальзывая внутрь.       — Доброе утро, Вьетнам!       — Ууульмааан — Винчи с трудом разлепляет глаза, выражая всю ненависть к происходящему своим лицом — Ну-ка подойди сюда.       — Ну нет уж, — он усмехается.       — Подойди сюда или я не встану, — злобно зовет девчуля.       Ульман вздыхает и подходит к ее кровати. Винчи садится, тяжело поднимая веки, резко хватает его поперек тела, валит на себя, переворачивает под звуки кряхтения, пропихивая между собой и стеной, и быстро заворачивает в одеяло, обвивая руками и ногами.       — Спи, блять, бога ради, — бухтит она Ульману в затылок, накрытый одеялом, — Заебал.       — Что, прямо в ботинках? — хмыкает он, не пытаясь вырваться.       — Прямо в ботинках, — еле открывая рот отвечает Винчи.       Через десять минут сопения в стену Ульман все-таки засыпает.              Спустя пару часов кто-то снова стучит.       — Командир! — Синицын припадает ухом к двери, — Пора вставать.       Из комнаты слышится недовольный стон, и Саня с Андреем заглядывают внутрь ради удовольствия увидеть смешно просыпающегося лейтенанта. Или двух… Винчи лежит на спине, свесив правую ногу и руку с кровати, а под боком, свернувшись личинкой в одеяле и положив голову ей на живот, прямо в ботинках сопит Ульман. Пацаны не сдерживаются и начинают хихикать, прикрывая рты кулаками.       — Отставить хаха, — Винчи открывает глаза, — Этот черт мешал мне спать и был за это наказан заворачиванием в одеяло. И вы тоже сейчас будете, — ее тон становится угрожающим.       — Никак нельзя, командир, девять утра.       — Ладно, прощены. Сейчас встану. Марш на завтрак, бойцы.       — Так точно, — две хихикающие головы исчезают за закрывающейся дверью.       Винчи скидывает с себя голову Ульмана и встает, пошатываясь.       — Вставай черт бессонный, — она пытается развернуть рулет из одеяла с начинкой из лейтенанта Занозы В Заднице, — Или я оставлю тебя тут, и потом сам будешь перед Мельником оправдываться.       — Сама ты черт бессонный, — мычит начинка, — Это же ты по ночам не спишь.       — Ты стрелки-то не переводи, слышишь, — Винчи натягивает сапоги, — Любитель вскочить в шесть утра. Чего на этот раз?       Ульман выбирается из под одеяла, поправляя съехавший на бок свитер.       — Сон. Снова.       — О.       — Он умер у меня во сне. Посреди пшеничного поля, — Ульман трет браслет под манжетом рукава.       — Драматично, — кивает Винчи и ерошит волосы на его макушке, — Ниче страшного, это просто сон. Давай вставай.       В коридоре играет музыка, рейнжеры по привычке закидывают в рот сигареты.       — В столовой нас, наверное, все уже поженили, — посмеивается Винчи, пританцовывая, — Здесь наши пути расходятся, мне бы помыться, конечно.       Винчи сворачивает в сторону душевых, и Ульман идет дальше один, покручивая сигарету в пальцах. Он заходит в каптерку, чтобы надеть свой форменный анорак и разгрузку — сегодня рабочий день, все равно куда-то пошлют. В соседнем блоке, здороваясь с товарищами, он проходит мимо спальни Артема, раскуривая новую сигарету. Краем глаза рейнджер замечает знакомое красное пятно и слышит тот самый тревожащий его сон голос. Ульман сдает назад, заглядывая в комнату.       — Хан? Ты как здесь оказался? — Эд чувствует какое-то облегчение, но придает голосу серьезный и возмущенный оттенок, — Вон! Немедленно!       Он машет рукой, показывая куда именно вон нужно немедленно отправиться, а то ведь за посторонних можно и втык от начальства получить.       — Да-да, Ульман, сейчас, — Хан жестом просит подождать и отворачивается обратно к Артему, что-то ему объясняя про Черного и Мельника.       Ульман ходит туда-сюда, прислушиваясь к разговору, и понимает, что ничего не понимает. Спартанец думает, надо приводить себя в порядок, так что заменяет благосклонность, которую выражал во время праздника, на прежнюю холодность.       — Хан! Я сказал, на выход! — Эд снова машет рукой, — Я доставлю вас к полковнику. Тут секретный объект, Хан, и тебе тут быть не положено. За мной!       Хотя Эд больше выебывается, чем на самом деле хочет выгнать философа, но тот пришел одновременно с новыми стремными снами, и Ульмана это уже начинает раздражать. Хан разворачивается и делает пару шагов к выходу, но вдруг снова тормозит.       — Собирайся, Артем! Я подожду у выхода из казармы.       — Пошли! Сказочник… — Ульман нетерпеливо дымит сигаретой, Хан поднимает руки в примирительном жесте и выходит за ним.       — Кстати, у меня был один знакомый курильщик, — язвительным тоном начинает Хан, — Последний год жизни он ел, пил и дышал через дырочку в горле… — он тыкает пальцем себе в кадык, — Но ты кури, кури…       Ульман закатывает глаза. У гиперактивного тоннельного скитальца, похоже, настроение отличное.       — Хан, почему ты такой вредный? — Эд нарочно выпускает дым в его сторону, — За что Винчи тебя только любит? Ты же ходячая катастрофа.       — А тебя за что? — тот щурится, скашивая глаза на собеседника.       — За глаза красивые, — Эд выбрасывает окурок в мусорку возле арсенала и подтягивает выглядывающий браслет поглубже под рукав.       Хан движение замечает и тихо усмехается в сторону. Ульман достает рацию и оповещает полковника о гостях, получая разрешение на прием.                     — Здравия желаю, Лех, какие новости? — спрашивает Ульман, когда они подходят к воротам, выводящим на площадку с винтовыми лифтами.       — Да как обычно, все не то и все не так. Полковник опять злой, что твой бес.       — А что, вы хорошо разбираетесь в бесах? — встревает в разговор Хан, — Неужели я, наконец, нашел себе достойного собеседника? Последние пятьсот лет и поговорить-то не с кем…       — Так, Леха, не слушай этого клоуна, — Ульман уже начинает кипятиться, потому что Хан снова несет какой-то бред, а в виски начинает долбить, — Открывайте ворота!       К ним как раз подходит вечно отстающий Артем, и Хан оборачивается к нему с задумчивым видом поглаживая косичку на бороде. Леха машет постовым.       — Ты про Лесницкого-то слыхал?       — Ты о чем это? — не понимает Ульман.       — У ребят из охраны лаборатории спроси.       — Черт! — Эд скукоживает страдальческое лицо, — Что он там уже натворил? Ладно. Пошли!       Хан странно смотрит на Артема, будто ищет в нем что-то. Они проходят к лифтам.       — В гробницы повелителей древности клали все, что могло потребоваться им в загробной жизни: оружие, украшения, колесницы. Даже жен и рабов… — Хан задерживается в проходе, размахивая руками и оглядываясь по сторонам, — Такую гробницу мне этот бункер и напоминает…       “Какую гробницу, Хан, какую гробницу,” — думает Ульман, — “Какие колесницы, украшения… Ты сам, как украшение,” — он трет переносицу, глядя на бесконечные пестрые кушаки на его талии, браслеты и бусы.       — Перестань нести ерунду!       Хан забирается в лифтовую тележку, сердито глядя на Ульмана и Артема, и складывает руки на груди.       — А сокровища, о которых ходят слухи — те самые загробные дары… Оружия множество, и коней гордых, и богатства несметные… Похоже ведь, правда? — он поднимает брови, выразительно раскачиваясь и мотая головой, — Вот только грабителей могил во все времена ждали проклятия…       — Хан, ты заткнешься или нет? — устало обрывает Ульман, не удержавшись. Ну мозги уже трещат.       Философ опускает голову, замолкая, и лицо его выглядит несколько обиженным. Артем, молча привалившись к ограждению, переводит взгляд с одного мужчины на другого, пока они медленно поднимаются наверх.       — Эй! Что случилось? — кричит Ульман ребятам, спускающимся на другом лифте с этажа выше, — Говорят, Лесницкий что-то натворил?       — А черт его знает! — кричат в ответ бойцы, — Лесницкий был в лаборатории. Смена закончилась — дверь вскрыта, все разворочено, а Лесницкий пропал.       — Вот дерьмо! Так, а внутри там что?       — Хранилище там. Вроде, химическое оружие… Хотя, черт его знает…       — Капец… — Ульман разворачивается, опираясь локтем на ограждение, — Щас мне полковник за Лесницкого… раскаленную арматурину загонит глубоко в душу, — он скашивает глаза на обиженного Хана и прикрывает их от боли в висках, — А я, как назло, без вазелина.       Хан равнодушно смотрит куда-то вниз.       — Ладно, Пошли! — повторяет Ульман, когда они приезжают на нужный этаж с огромной надписью “Сектор А” на полу, — Да, взять-то мы Д-6 взяли… Но сколько же тут выходов и входов! Целый город! Тайники, бункеры… Хотя, конечно, о такой базе можно только мечтать.       Они проходят к воротам в командный центр, и Эд приваливается спиной к будке с пультом, с которого открываются ворота, стучит в окошко.       — Герман, эти к Мельнику в штаб. По вызову.       — Так точно, — слышится из будки, ворота начинают расходиться.       — Проходите… А я, пожалуй, здесь подожду. Я к начальству сам. Потом. Без вас…       Ульман выглядит ужасно уставшим, хотя день только начался, но проблем уже — хоть отбавляй. У него начинает дергаться глаз.       — Давайте, проходите, — поторапливает он опять застрявшего Артема и выдавливает язвительную улыбку, — Полковник сквозняков не любит.              Через пять минут Хана выводят два солдата. Ульман поднимает бровь. Ну кто бы сомневался. Следом за ними выходят еще двое, и Эд проскальзывает в шлюз. Полковник замечает его через стеклянные дверцы штаба и машет рукой, приглашая. Ульман морально готовится к полосканию.       — Доброе утро, трщ полковник.       — Какое, нахрен, доброе, Ульман? Ладно, без прелюдий. Ты отправляешься на Комсомольскую, у них есть для тебя задание, надо сделать по-тихому, в этом ты мастер.       — Так точно. А… что насчет Лесницкого? — осторожно спрашивает Ульман.       — Засланный казачок наш Лесницкий, вот что. Я уже отправил отряды на перехват. Да где там Давиленко носит…       Винчи как раз вплывает в штаб, делая громкий "сссюррп" из термокружки с чаем. Пар оттуда валит такой, что кажется, она должна прожигать себе язык, гортань и желудок при каждом глотке. Мокрые волосы облепляют половину ее лица, вода скатывается по щекам, капает ей на плечи и на пол.       — Салют.       — Еще раз зайдешь в командный пункт с чаем, лейтенант, — Мельник буквально стреляет в нее молниями из глаз, — Я понижу тебя в звании, и будешь драить толчки!       — Сделаете хуже только себе, — усмехается Винчи.       Ульман тревожно скашивает на нее глаза.       — А ну не беси меня! Давиленко, ты со своими идешь на Савеловскую. Ганзейцы пока присматривают за Цветным Бульваром, а на Савеловскую лезут носачи, подкрепление не помешает.       — Поняла, — она опять делает громкий большой глоток из кружки.       — Все, проваливайте с глаз моих! Готовность один час.       Рейнджеры козыряют и вываливаются из штаба.              — Какой злой полковник сегодня, — зевает Винчи.       — Да это все Лесницкий, зараза. Я думал, мне вообще голову оторвут, но как-то даже прокатило.       — Угу, — она делает глоток, и из кружки выползает очередное облачко.       — Ты там ядерное топливо пьешь, что ли?       — Это чай.       — А че от него паром фонит так, что лампы запотели?       — Это горячий чай….       Ульман думает, что если в этот ее чай опустить руку, то можно будет случайно растворить всего человека в кружке на четыреста миллилитров. На входе в столовую Эд переключает какую-то унылую музыку в магнитофоне на нежно любимую им “Eye of the tiger”, и они оба вваливаются в помещение, важно кивая головами, как болванчики.       — Вы, наверное, единственные в мире два долбоеба, которые после выговора от начальства выходят с хорошим настроением, — фыркает Краснов за дальним столиком, подпирая скулу кулаком и глядя на них исподлобья.       — Если вы не видите в наших глазах вселенскую печаль, товарищ капитан, это не значит, что ее там нет, — Винчи опускает невидимые очки и сквашивает лицо, — Цыц, а то Буланову поставлю.       — Молчу, — Краснов выставляет ладони перед собой.              Через час четверо спартанцев стоят на платформе монорельса С3.       — Лейтенант Ульман, вы тоже с нами? — Удивляется Синицын, запрыгивая в вагон.       — Разойдемся на Новослободской, — хмыкает тот.       — Я опять на зачистку, ты опять на секретное задание, — Винчи усмехается, плюхаясь на мягкое сидение, ничего не меняется.       — Да уж, надеюсь, не подберу еще одного Артема.       Они выходят на станции близ Маяковской.              Подсобные помещения здорово заросли паутиной, под четырьмя парами сапог на полу скрипят осколки стекла и крысиные скелеты. Несколько комнат облюбовали жукопауки, в стенах зияют дыры и что-то бесконечно копошится. Света фонариков группы хватает, чтобы твари даже не пытались высовываться.       — Надо пнуть Мельника, чтоб отправил сюда тоже бригаду на зачистку, а то как-то фу, — Ульман, устав наматывать паутину на нож, все-таки достает зажигалку.       — И нашу уборщицу со склада, — вставляет слово Винчи.       — Какую уборщицу? — Все оборачиваются на нее.       Девчуля переводит взгляд с одного товарища на другого, у всех непонимающие лица.       — Ммм… забейте, — она машет рукой.       Группа переглядывается и идет дальше. Они проходят лабиринт коридоров и выбираются в тоннель за Маяковской через неприметную дверцу.              На блокпосте Белорусской отряд пропускают без вопросов. Ульман с Винчи идут впереди и болтают, пацаны сзади каждые несколько шагов подвисают у бесконечных торговых прилавков, пока Винчи не тормозит и не прописывает им ускорительных поджопников. На выходе со станции лейтенанты жмут руку знакомому ганзейскому бойцу Тимуру, скучающе начищающему калаш. Тимур приветливо улыбается, радуясь хоть какому-то секундному движу, перебрасывается со спартанцами парой слов и возвращается к своему занятию.       В тоннеле к Новослободской энтузиазм отряда стихает, все проваливаются в свои мысли. Винчи трет глаза, которые все еще пытаются слипнуться, потому что сон не та деятельность, что стоит у нее в приоритете. Ульман теребит браслет. У него перед глазами так и стоит обиженное лицо Хана, и в горле колет чувство стыда за свою грубость. Тот, кажется, всегда относился к нему по-доброму, пусть и напрягал своими странностями. Ульман не был по природе особо грубым человеком, но с Ханом почему-то собачился только так. Философ, однако, как будто игнорировал всю неприязнь и продолжал ошиваться рядом. Винчи рассказывала, что в гневе Хан страшнее фурии в аду, кто такая фурия Ульман не знал, а злого Хана никогда не видел, поэтому подруге, конечно, верил, но картину такую представлял себе слабо. Последний мрачный сон тоже не дает покоя, нагоняя иррациональную тревогу.       Ульман спотыкается о шпалу, рефлекторно дергая браслет, который несильно шлепает по запястью и, к счастью, не рвется. Все мысли тут же вываливаются из головы. В спину ему влетает зазевавшийся Саня, Винчи отрывается от разглядывания переплетений проводов на сводах тоннеля.       — О чем задумался, модник? — кивает она.       — Да так… — Эд запихивает браслет под рукав.       Девчонка усмехается, но больше ничего не говорит. Они подходят к Новослободской.