Глава 1
7 марта 2022 г., 14:55
Ильяс не любил своё имя и предпочитал, чтобы его звали Илья. Так вот, Илья просто обожал свой дом, своё гнездышко, свою уютную квартирку — переделанную в студию двухкомнатную хрущёвку, ставшую его стараниями белостенным пристанищем. Души Илья не чаял в своих апартаментах и был, как это принято называть, очень домовитым: полы надраивал до блеска, полочки все, ровно по линейке прибитые, лишним не заставлял. Вообще ему нравилось, когда в интерьере преобладает лаконичность, сдержанность, когда в квартире будто и воздуха больше оттого, что она не захламлена лишними вещами наподобие фигурок, рамок, вазочек, всего того бесполезного, как он считал, а порой и сентиментального барахла, что многие хранят, а то и выставляют на всеобщее обозрение. Нет, жилище Ильяса было словно аквариум — просторное, светлое, прозрачное, личное его море сорокадвухметровое. Сканди-рай, почти стерильный.
Для Ильи было отдушиной после долгого рабочего дня, а работа у него была нервная — служил Ильяс в ДПС и чего только не насмотрелся, не наслушался за те девять лет, что отпахал уже на бескрайних просторах родных дорог — так вот, просто и телом, и душой Илья отдыхал, приходя в свою светлую нору и наводя в ней бесконечный порядок. Были у него для этого любимого занятия и всякие тряпочки, и губочки специальные, средства антиаллергенные всех возможных марок и даже тапочки, в которых можно было и ходить, и одновременно пол полировать. И чистота, и дух сразу в покое. Стресс на работе сопутствовал ему постоянно, и расслабляться нужно было, да так, чтобы без последствий для здоровья и карьеры. Пить Илья не любил и не умел, наркотики презирал, хобби по душе так и не нашёл. Но давать себе разрядку нужно было, уходить во что-то, отвлекаться, отпускать себя, свою собранность, переключаться, в общем. Так в жизни Ильяса появилась йога и медитации. Тут тебе и духовная практика, и разрядка, и отдых телу. Опять же форму помогало держать. Илья был мужчина крупный, видный, высокий, но, увы, генетически предрасположенный к полноте, и потому, чтобы не встать в один ряд с некоторыми своими коллегами, что едва смыкали пряху ремня поверх кителя, Илья строго следил за весом и фигурой. Не хотел распускаться. Многие его друзья да и кое-кто из сослуживцев за этим делом ходили в тренажёрный зал, кто-то бегал, некоторые посещали бассейн, но Ильяс робел в общественных местах, не понимал, как можно прилюдно таким заниматься — раздеваться, прогибаться... Дома оно как-то спокойнее. Он смотрел много видеоуроков, покупал тренинги, читал книги и со временем так втянулся, что уже и не мыслил себя без всего этого. По совету одного из мастеров он организовал себе дома специальное место — место силы и спокойствия. Отгородил часть комнаты ширмой, расстелил там джутовый ковёр, поверх которого, когда занимался практикой, раскатывал мягкий пенный коврик, установил рядом увлажнитель воздуха и окно, что выходило строго на восток, никогда не зашторивал. Илья жил на первом этаже, и вид у него был на небольшую лужайку между домами, такой палисадничек с кустами шиповника, стройными берёзками и тополями. Многие соседи делали под своими окнами небольшие клумбы с яркими бархотками и нежными нарциссами ранней весной. Редко когда кто-то проходил там, разве что с собакой выйдут погулять. Это было идеальное место для медитаций. Летом в открытую форточку залетали ветерок и пение птиц, шорох листвы, можно было плыть на волнах внутреннего своего океана, погружаясь так глубоко, как только возможно, и всё становилось таким ясным, чистым, простым и понятным. Вот Илья — вот Мир. Вот его круг, он светится золотым, и всё, что внутри этого круга, прекрасно, а всё, что снаружи, не существует. Ильяс и есть мир, он горячее ядро вселенной и планеты, светила, мириады звезд кружатся возле него и поют свои серебряные песни бесконечных струн. Вдох — выдох. Мышцы расслабляются. Тишина и покой разливаются по телу, тревоги уходят, желания притупляются. Он свободен!
Ильяс, улыбаясь, сидел в позе лотоса и неспешно раскачивался на волнах ласкового прибоя в своей колыбели безмятежности. Ему нужен был этот час для себя, этот час дарил ему силу и уверенность, решимость быть тем, кто он есть. Он хотел познать себя, открыть в себе, найти то, что так мучило порой, так терзало. Неуловимое, неозвученное нечто, что-то, у чего не было пока названия и формы, но это что-то довлело над всей его жизнью, превращая её в ненавистный Ильясу хаос и гнев.
До того, как он открыл для себя этот волшебный мир покоя, познал этот магический метод полного расслабленного самоустранения, у Ильи были серьёзные проблемы с самоконтролем и агрессией. Он заводился с пол-оборота, рычал на всех, даже порой на начальство. Свирепел иногда на пустом месте и частенько слышал в свой адрес издевательское: «Недотрах у тебя, Биккулов, что ли?» или: «Бабу тебе, Илька, надо, бабу!»
Ильяс понимал тогда, что отчасти, но только отчасти, они, конечно, были правы. Как-то не складывалось у него с женщинами. В студенческие годы он много с кем встречался и был даже, наверное, бабником, но далеко это всё никогда не заходило. Он был воспитан в строгих традициях, родители его были религиозные люди и с детства вложили в него уважение к девичьей чести и институту брака. Мол, если хочешь близости — женись! Потому Илья, наверное, был единственным выпускником в своём универе, который оставался девственником в общепринятом смысле этого слова.
Покинув родной город, уехав так далеко, как только смог, от всего, что знал и к чему привык, Илья ещё долго привыкал к свободе нравов и лёгкости общения между полами. Большой город встретил его яркими губами, страстным шёпотом, влечением. Оказалось, многие дамы любили мужиков в форме, любили крупных, высоких, простых, провинциальных, да ещё и высокоморальных к тому же. Ильясу всё тогда было в диковинку и по-новому. Первая его женщина сама его к себе увела, почти похитила. Бокал вина в компании, лёгкий джаз со сцены клуба, и вот он уже мчит в такси к ней домой, сам не понимая, как так всё вышло. Ощущения были ошеломительные, яркие, новые, но, пожалуй, то был единственный раз, когда у Ильи всё прошло гладко в сексе. Последующие его редкие случайные связи всегда заканчивались иначе, а именно долгой, долгой, очень долгой прелюдией, которая была ему просто необходима для возбуждения, и мучительно затянувшимся процессом, когда он изводил себя, заезживал партнершу, но никак, никак не мог прийти к финалу, и часто всё заканчивалось полным фиаско и опаданием стратегически важного органа. Одна мадама даже высмеяла его, мол, марафонил, мурыжил, а в итоге пшик! Ильяс терзался, даже обратился к врачу, он был тогда уже достаточно прогрессивным столичным юношей без особых комплексов и не таясь рассказал врачу о своих неудачах. Итогом было лишь подтверждение его собственных мыслей — проблема не в физиологии, всё работает как надо, проблема в голове, а с ней сексопатолог, увы, не мог помочь. Друг в откровенной как-то беседе посоветовал обратиться к жрице любви — они, мол, умелые и вроде как всё должны про секс понимать и уметь. Илья пошёл и на это, хотя всеми фибрами души не принимал такого своего падения, но надо, так надо. А вдруг поможет?! Снял посуточно квартиру, договорился об услугах, не зная, что ему именно нужно, доверился приехавшей миловидной девушке. И так крутились, и сяк, и всё вхолостую.
— Может, сзади попробуешь? — спросила его тогда девица, и Илья, превозмогая внутреннюю брезгливость, попробовал. Узость и жар внутри поразили его, тело среагировало жгучей волной наслаждения, и он впервые за долгое время довёл дело до конца.
Такой результат его и обрадовал, и огорчил. Было непонятно и мучительно сладко думать обо всём случившемся, но такой вид удовольствия казался Илье неправильным, нечистым, вложенные на подкорку догматы терзали его и заставляли думать о себе как об извращенце, хотя Ильяс и понимал, что это не так, но бороться сам с собой пока не мог. Ему было стыдно и брезгливо от самого же себя.
Постепенно тема секса исчерпала себя, он сторонился женщин, боялся своих желаний и неправильных, как ему казалось, пристрастий. Ему проще было вообще без физической близости, чем вот этот бардак в душе.
Однажды, поехав в отпуск к родителям в свой родной город, Илья попал случайно на районные соревнования по футболу. Приятели-соседи позвали его в команду, знали, что он всегда любил гонять мяч и неплохо умел это. Жара, лето, поле. Игру они выиграли и после в раздевалке спорткомплекса смеялись, шутили и праздновали победу. Пили холодное, слишком крепкое местное пиво, Илья быстро задурел с него и пошёл в душ освежиться, смыть пот и опьянение под прохладными струями. Он скользнул в пустую незакрывающуюся кабинку и, уперевшись руками в стену, наслаждался бодрящим душем, когда почувствовал руки на своей спине, а потом и на ягодицах. Резко обернувшись, он уткнулся в румяное лицо, скуластое, улыбчивое. Пьяненькие глаза, мокрые чёрные волосы и нахальный оскал. Парень был из другой команды, молодой, младше Ильи лет на пять точно, стройный, жилистый, гладкий весь, как девчонка, но не девчонка вовсе, стояк у того был ого-го. Илья так опешил, что даже не пискнул, когда парень, похабно облизнувшись, встал перед ним на колени и так смело обхватил губами мгновенно вставшего Ильясова предателя, что пальцы поджались, искры под веками засверкали. Так хорошо ему ещё никогда не было, так остро, мощно, аж в ушах зазвенело, когда кончал парню в рот и на лицо, и на грудь, всего его перемазал и долго бездумно водил ещё членом тому по губам, шалея от небывалого оргазма.
— Сла-а-адкий... — протянул парень, яростно надрачивая самому себе и тоже кончая Ильясу на ноги, тут же смывая семя водой. Он поднялся с колен, как ни в чем не бывало чмокнул ополоумевшего Илью в щёку и выскользнул наружу как рыбка, а Илья рассыпался в брызги в этой кабинке.
Долгими-долгими ночами он прокручивал случившееся в голове, корил себя за содеянное, за то, что позволил, за то, что кончил, наслаждался, стонал, за то, что хотел этого ещё и ещё... Он заел себя поедом, но не мог отмахнуться от той простой и так откровенно напрашивающейся мысли — он голубой! Поэтому с бабами не выходит, поэтому в восьмом классе он любовался Ренатом с соседней парты, поэтому ему понравилось драть проститутку сзади и поэтому он чуть не взлетел над землёй в той проклятой душевой!
Но понять это одно, а принять совсем другое.
Принять в себе свои склонности Ильяс не мог. Это же стыд! Позор! Грех! Это всё самое ужасное, что могло с ним случиться. Конец света! Если узнают родители, они умрут от горя. А работа?! Да его распнут в отделе и жезл в зад вставят для убедительности. Нет! Нет! Он не такой! Он не какая-то там пидовка в рюшах, он не хуесос, не заднеприводный, только не он! Нет, нет! Сиськи! Киски! Чулки! Юбки! Никаких жоп и членов, только не в его мире, не в его жизни, только не с ним!
Потянулись долгие месяцы отчаянных попыток завязать, завести постоянные отношения. Он со всей твёрдой своей убеждённостью старался знакомиться, ухаживать, ходить на свидания с девушками. Ласкал их до исступления, стал мастером всех возможных техник удовлетворения женского тела... Но сам... Сам не получал от такой близости ничего. Со временем это так или иначе всплывало, и отношения прекращались. Из раза в раз Илья сражался с этими бастионами, не хотел сдаваться, не хотел проигрывать сам себе и раз за разом расшибал лоб. Гнев и агрессия стали его обычными спутниками, он был постоянно раздражён, резок, он был повержен своей природой. Его естество предало его, и он не знал, как быть и что ещё сделать, чтобы перестать желать запретного.
Так в его жизни появилось много, много, очень много работы. Карьера! Выслуга. Заработок. Дом. Ремонт. Отдушина своих стен, укрытие, где он мог запереться, забыться, забиться в уголок, укрыться от всего одеялом и горько, постыдно, жадно мечтать, ласкать себя до изнеможения. Он не переступал черты собственного воображения, не позволял себе смотреть порно или фотографии с обнажёнными парнями, он думал, что позволь себе это, то точно сорвётся, отступит, падёт, и потому довольствовался картинками в своей голове, проигрываемыми сценариями, фильмами своих навязчивых фантазий. Но и от этого после, когда уже смывал с себя остатки удовлетворения в ванне, было стыдно, жутко, страшно и хотелось выть от отвращения к своему телу. Чёртовому предателю всего, чему его учили.
Работа, дом, парк, книги, самосовершенствование. Он стал разводить цветы. Сердце его хотело любить и заботиться, уставшее от одиночества и собственной отверженности, оно стремилось к нежности вопреки всему, хотело тепла. Цветы, такие хрупкие и красивые, такие чистые и ранимые, нуждались в нём, щедро дарили прекрасное, тонкость свою и аромат, гибкость и молчание, они не осуждали и любили в ответ, хотя за что такого, как он, можно было полюбить?!
«Чистота вокруг — чистота помыслов», — часто звучал в голове Ильяса голос отца, и он до одержимости выскабливал свой дом. Мыл, вычищал, натирал, перекрашивал, поправлял подушки и картины. Белое, чистое, незамаранное. И венец этой идиллии — его место силы! Райский уголок среди милых робких фиалок на подоконнике, лёгкое жужжание увлажнителя, мягкий свет, кристально чистое стекло в раме окна, сандаловая палочка и белоснежные хлопковые брюки без единого пятнышка, без малейшей ворсинки. Безупречное место, безупречный Ильяс в позе прекраснейшего на земле цветка. Он чудо вселенной — он и есть мир.
И ничто не омрачало его теперь уравновешенной, спокойной, позитивной жизни кроме одного...
Под окном у него, именно тем окном, что выходило на восток, и которое он надраивал еженедельно с особой тщательностью, именно там, под ним, всё время валялись объедки и крупа. Кто-то из соседей сверху бросал бессовестно это всё вниз, подкармливая голубей, но на деле не только их, но и крыс, что то и дело устраивали пир прямо под Ильясовыми окнами. И это был кошмар наяву. Место, которое должно было быть совершенным, постоянно загрязнялось какими-то нерадивыми отморозками, что в порыве благих намерений гадили своим же соседям, видимо даже не задумываясь о неудобстве, что доставляет эта неразумная кормёжка пернатых, да и не только их. И ладно бы только зёрна, крупы, так ведь бросали всё подряд — кусок батона, полсосиски, один раз даже глазунью недоеденную, сардельки, картошку жареную, в общем, видимо, всё туда сбрасывали, что сами не доедали, а птички, мол, доклюют. Ага, птички! Птичкам было плевать на сосиски и яйца, а вот подоконник Ильи засрали они в совсем прямом, буквальном смысле. Каждый вечер Ильи начинался одинаково — он шёл в палисадник под своё же окно и стирал голубиные экскременты с внешнего карниза, собирал брезгливо в пакет чужие объедки и огрызки и только после этого мог спокойно наслаждаться своей медитацией. Злился он на всё это страшно. Расспросил ближайших соседей — молодую пару с ребенком, что снимали квартиру напротив, не знают ли они, кто хулиганит там, ведь до их окна, что было следующее в ряду, тоже порой долетало. Те не знали и, видимо, не особо переживали по этому поводу. Других соседей Илья ещё не знал и встречал редко, разузнать что-либо не выходило. Долго и основательно всматривался он в окна выше своих, пытаясь вычислить нарушителя своего спокойствия, и пришел к довольно очевидному выводу. На последнем этаже их пятиэтажки были старенькие окна, не заменённые, как другие, на стеклопакеты, за ними виднелись простенькие занавески, стёкла были мутные, не мытые, видимо, давно, и, что важно, карнизы внешние все были заляпаны голубиным помётом, да и сами голуби там живописно сидели — поганцы! Вывод сделать было несложно. Ильяс, подавив волну праведной ярости, поднялся на последний этаж и позвонил в нужную квартиру — тишина. Потоптался, постучал, подождал — ничего. И так две недели ходил, по нескольку раз и в разное время, но итог всегда был один и тот же — тишина, но объедки-то продолжали падать мерзким дождем, крысы продолжали пировать, голуби гадить.
Ильяс обратился к домоуправу, и та рассказала, что живёт наверху бабуля — божий одуванчик, ногами болезная, никуда не выходит. Пенсию ей на дом приносят, показания счетчиков ТСЖ вписывает, в магазин соцработники ходят. Патронаж у неё два раза в неделю — им только дверь и открывает. У самого домоуправления к бабуле претензий нет — счета все оплачены, нигде ничего у неё не протекает, не шумит, не валится. Так что... дело Ильяса гиблое. Ну не запрещено у нас законом птиц из окна кормить и сосиски бросать. Да и кто пойдёт воевать со старушкой-инвалидом. Засада.
Так и ходил Илья по вечерам убирать объедки под окном, костеря на чем свет стоит несчастную бабулю и её добросердечность. Оно и понятно, одна совсем, с кем ей ещё миловаться да беседы вести, как не с птицами? Много их, таких одиноких да несчастных. Сердце Ильи тоскливо сжималось, но раздражение никуда не пропадало. Парадокс!
Как-то весной, когда как раз сошёл весь снег, и в воздухе уже ощущались нотки обновления и свежести с залива, когда уже пригревало в середине дня, и земля стала выпускать робкую зелень и первоцвет, Ильяс вдруг заметил, что под окнами вот уже несколько дней как чисто — ни тебе крупы, ни тебе голубцов. Вначале обрадовался — слава тебе, Всевышний, вразумил, что ль, кто бабулю?! Но ночью ворочался с боку на бок, всё что-то покоя не давало, а утром первым делом наверх поднялся, на пятый. Позвонил, ухо к двери приложил, прислушался — тихо, ни звука вообще. Набрал домоуправше, мол, странно, вдруг случилось что с бабулей? А та ему и поведала, что бабуля померла как три дня уже — вот такие дела и спасибо за неравнодушие.
Ильясу тогда долго ещё не по себе было, горько как-то, неловко от себя. Вроде как и он желал бабке этой неизвестной чёрта под ребро, не раз её мысленно кочергой старой обзывал в сердцах, а вот теперь нет бабки, и мутно на душе, пакостно. Лучше бы уж кидала свои сардельки, фиг с ними, Илька не сахарный — уберёт. Да что уж теперь. Много, в общем, думал Ильяс о незнакомой ему и ни разу не виданной бабуле, даже медитировать чаще стал и дольше, чтоб успокоить внутри себя... совесть, что ли, или сожаление?
Но жизнь продолжалась. В пряные майские Ильяс закупил поддон бархоток и мелких садовых гвоздик и целый вечер копался в земельке — клумбу делал. Камушками обложил по периметру на манер оградки, пару луковиц нарциссов высадил, полил, оглядел довольно плоды трудов своих. «В честь безымянной бабушки садик пусть будет», — подумал Илья и весь вечер из окна на свои посадки любовался ещё. «Теперь фиалкам нескучно будет», — улыбался он. И внутри цветы, и снаружи... и воздух такой сладкий в окно влетает, вечером томить стало, словно звать куда-то, сердце сжималось, и хотелось обнять звёздное небо, гулять до зари и сжимать чьи-то пальцы в руке, ласково их поглаживая.
