Ласточки перед грозой летают низко

      Это случилось уже под конец лета. Буйным цветом благоухала клумба Ильяса, в городе стояло бархатное тепло, такая дивная погода, когда можно в одной футболке ходить, а сверху в ветровке, не холодно, не жарко — идеально. Шёл уже шестой день законного трёхнедельного отпуска Ильи, и он, обвешанный пакетами, только вернулся из строительного магазина. Он хотел успеть во время отпуска перекрасить кухню, освежить, так сказать, и в планах было ещё обновить весь текстиль в доме — полотенчики, прихватки, простыни — хлопоты для Ильи приятные. Полдня он бродил по магазинам, придирчиво выбирая расцветки и узоры — не слишком кричащие, но чтоб и уютно было, не холодно. Половину отпускных спустил в итоге на бельё и красивые мягкие банные полотенца и халат. А со следующего дня намеревался приступить к окрашиванию и был приятно утомлен, весел и голоден.       Разложив покупки и поставив вариться негустой супчик из свежих кабачков и брокколи, он принял душ и, надев свой белоснежный костюм, зажёг аромасвечи, сандаловую палочку и уже готов был погрузиться в драгоценный, дрожащий мир покоя и благости, как заметил ЕЁ!!!       У Ильи аж глаз задёргался! По его чистейшему, сверкающему стеклу в окне расползалась противной серой жижей голубиная КАКАШКА! В самой середине, свежая ещё, стекала она грязным разводом к подоконнику. Ильяс распахнул раму и выглянул наружу — ну так и есть! Вся его клумба, вся прелесть нежная, цветочная была усыпана перловкой и расщеплённым дошираком. Илья в ярости треснул кулаком по подоконнику и пошёл за чистящим средством и тряпкой. Отмыв до первозданного блеска стекло и карниз, он вновь с досадой посмотрел на клумбу, засыпанную едой, и на топчущихся по его цветочкам гадких птиц, которых он уже просто ненавидел и яро сожалел, что у него нет рогатки или ещё чего похлеще. Но главное, в его голове взрывался недоумением вопрос: кто? Ну кто опять вредительствует?! Бабульки давно нет, так что за дежавю-то?       Натянув джинсы и футболку, он вышел в подъезд и по наитию поднялся на последний пятый этаж, в ту самую квартиру. Почему-то он был уверен, что все беды оттуда. Мелькнула глупая суеверная мысль... но он отмахнулся — ну конечно, призрак бабки пришел голубей покормить, как же! За знакомой дверью слышался грохот и музыка. Ильяс позвонил, но звонок, видимо, не работал, и пришлось шумно барабанить в дверь по старинке, со всем своим раздражением треснуть по ней пару раз так, что ещё чуть-чуть, и старенькие доски проломились бы точно, если бы вовремя с той стороны дверь не распахнулась.       На пороге стоял парень. Высокий, с Илью ростом, всклокоченный, в одних драных джинсах, весь чумазый и потный, в руке он держал гвоздодёр и очень растерянно приветливо улыбался.       — Вы кто? — сурово спросил Илья молодого человека, и тот, похлопав глазами, настороженно ответил:       — Паша, — и бровь приподнял очень художественно.       — Информативно, — хмыкнул Илья и вперился в Пашу взглядом, в котором чётко читалось: «Ты что, дебил?»       — Я шумлю, да? — вдруг, встрепенувшись, предположил тот и, отбросив гвоздодёр, обтёр перемазанные в чём-то руки о свои же джинсы и протянул ладонь Ильясу. — Я сосед ваш новый. Павел. Вот теперь буду тут жить. Пошумлю немного, вы уж потерпите, но тут завал, и ремонта много будет, — он извиняюще улыбнулся, робко сверкнув ямочками на щеках.       Ильяс руку протянутую пожал, а про себя подумал: «Малахольный» — рукопожатие вялое, сам весь... слащавый какой-то. Вот, одно слово, огурец недосоленный. Ни те в салат, ни те в закусь.       — А вы снизу сосед, да? — уточнил тем временем Паша, выпуская руку из пожатия.       — Илья, — кивнул тот. — Я с первого этажа, под вами.       — Что, и у вас слышно? — удивлённо опять похлопал глазами новоиспеченный сосед. «Ресницы как у девчонки», — подумал Ильяс.       — Нет, у нас не слышно, — иронично сказал он. — Я не поэтому.       — А что тогда...       — Вы птиц случайно не кормили сегодня из окна? — перебил его лепет Ильяс, попутно заглядывая внутрь квартиры, за спину Павла, словно желая поймать того с поличным. Тот будто задумался на мгновение, а потом растянулся в широкой улыбке, ну чисто кот чеширский.       — Я... Да... — неуверенно протянул он. — Там на подоконнике записка была: «Кормите птичек», и пакет с крупой и ещё чем-то лежал, ну я и высыпал. Ещё подумал, ну, знаешь, будто привет с того света, аж жутко стало. А что, я на твоё окно попал?       Илья уставился на это чудо-юдо, так без комплексов перешедшее на фамильярное «ты» к нему, что Ильяс даже опешил, но годы медитаций давали о себе знать, и он подавил резкое желание быстренько стереть эту улыбочку с нахальной физиономии.       — Ну, вот Вы же вроде бы нормальный человек, — строго стал выговаривать Ильяс, специально подчеркивая «вы» в обращении. — Адекватный, не сбрендившая одинокая бабуля. Вы же видели, наверно, что внизу клумба разбита? Знаете, что люди там под вами тоже живут другие. Думаете, мне приятна помойка под окном? — Ильяс еле сдерживался, но пока ещё собирался решить всё миром.       — Прости, я не подумал как-то, — развёл руками Паша и совсем как недотёпа почесал затылок. — Я больше не буду, честно. Я и так бы не стал, но записка эта... А вниз я не смотрел, я высоты боюсь, — потупился он и опять совсем как идиот улыбнулся. — Мир? — показал он вытянутый вверх мизинец и подёргал им как ребенок.       — Ладно, — выдохнул Илья. Что с такого возьмёшь, и впрямь сдуру, видимо. — Спасибо за понимание, и я надеюсь, что больше... Ты... — скрепя сердце решил сократить дистанцию Ильяс из добрососедских побуждений, — что ты больше не будешь ничего в окно кидать. У меня там просто цветы и окно чистое, место там для меня особенное, пир духа, можно сказать, а тут голуби эти срут, — скривился Ильяс.       — Что, прости? — рассмеялся Паша, да так громко, звонко, что аж обидно стало. — Что там за пирдуха у тебя? — ржал он и, показывая все зубы, вздрагивал плечами.       Илью тут же будто в кетчуп макнули — побагровел весь от злости. Вот же ж скот!       — Ты бессмертный, что ли? — сжал он кулаки до белых костяшек.       — Всё-всё, прости, — попятился тот, примирительно выставив руки вперёд. — Я понял, понял, молчу. Никаких птиц, клянусь, — он шутливо прижал руку к сердцу. — Я усёк — ничего не кидать, а то пирдуха мне! — и вновь ржёт как конь, аж живот, видимо, подвело, ну сволочь!       Ильяс зубами только скрипнул и дверью ему так шарахнул перед лицом, что штукатурка с потолка подъезда полетела. Вот козлина!       Настроение было испорчено вусмерть, да ещё пока ходил, супчик его пюре сливочно-кабачковый пригорел безнадёжно, и свечи все оплавились, плита теперь грязная, воском всё провоняло, как в борделе средневековом... и всё из-за оленя этого ржущего. Нет, ну правда, ну кто себя так ведёт с соседями? Кретин, одно слово. Хорошо хоть между ними ещё три этажа. А то рехнёшься с таким подарочком под боком.       Кастрюльку отскабливал Илья яростно, чуть все пальцы щёткой не стер, плиту вылизал, свечи выбросил, хлопнул с досады стакан холодного пива — не жизнь, а одни раздражители!       Он ополоснулся снова в душе и, обновив настрой, прочитав из книги пару мантр, сел уже на закате на свой мягкий коврик, прикрыл глаза... Ветерок легкий, где-то соловушка теперь выводит, трава такая зелёная, в росе, пахнет свежестью, покосом ранним, в шиповнике ещё путаются, как тончайшая кисея, обрывки ночного тумана. Вдох-выдох. Ильяс один. Открытое небо, широкая поляна... Вдох-выдох. Он один среди белых акаций...       Резкий звонок в дверь выбросил Илью из его прекрасного мира, где свистит вечно болтун-скворец, где беззаботно билось тревожное сердце. «Дзинь! Дзинь!» Настойчиво! Дерзко! Ну что ж за день-то такой сегодня?! Никакого покоя. Кому что нужно опять? Илья, топая ногами, вышел в прихожую и глянул в глазок. Это неописуемо! Распахнул дверь, грудь от злости вздымалась, и весь будто ходуном ходил, а Паша за порогом хлоп-хлоп опять глазюками своими.       — Я это... — замялся он, будто вдруг растеряв слова. — Прости, если потревожил, — и опять улыбочка эта идиотская. — У меня там шкаф огромный, его подвинуть надо, чтоб сломать потом, а мне его одному от стены не сдвинуть. Натурально гроб на колёсиках! Ты не мог бы мне помочь? Ну... по-соседски, — он кивнул головой, видимо, изображая смущение.       Илья от такой наглости просто остолбенел. Мало того, что клумбу загадил, насмешничал, настроение испортил, медитацию сорвал, так ещё и во вьючные животные его заделать хочет ни за хрен собачий.       — По-о-о-жалуйста, — проблеял Паша и брови домиком умильно сделал — кот из Шрека покурил нервно в сторонке.        «Добрососедство очень важно́. Нужно быть воспитанным, вежливым, внимательным к чужой беде человеком», — звучал в голове Ильи голос отца.       — Переоденусь только, — буркнул он и пропустил Пашу внутрь. Тот, как попугай, давай сразу башкой вертеть во все стороны.       — Вот это хоромы у тебя! — восхищённо хвалил он Ильясово жильё. — Мне бы так! А дорого делал? Долго?       — Я сам всё делал. Так что — нет, не дорого, но да — долго, — отрезал Ильяс и ушёл в ванную переодеваться.       — Ну ты даёшь! — причитал за дверью Паша. — Вот это мастерски. Ты дизайнер, что ли? Или строитель?       «Хутитель!» — мысленно огрызнулся Илья, стягивая белый хлопок и напяливая джинсы. Покой нам только снится.       Пока поднимались, Паша притих и, будто даже извиняясь, негромко говорил:       — Ты тока не пугайся, там срач такой жуткий. Я ж неделю только как въехал и не успел ещё ничего толком... — он щёлкнул замком и впустил Ильяса в квартиру. — Так что во-о-о-от.       — Матерь божья! — не сдержался Илья и чутка не присел от представившейся картины.       Квартира была по планировке такая же, как его, до того, как Илья её всю переделал в единое почти бесстенное пространство. Тут всё было как строили изначально. Две комнаты, крохотный коридор, микрокухня, туалет, ванная. И всё старое: как сдавали дом, так вот с тех времён тут никто ничего и не делал, видимо. Обои прям коричневые, засаленные, полы зашарканные, выключатели мухами засиженные — коснуться страшно. Проводка пожароопасная, потолок серый, облупившийся, местами в жёлтых разводах, наверно, от протечек с крыши. Но главное — это кучи, кучи, просто горы хлама. Старая мебель, огромные кресла, выцветшие и просиженные, стопки перевязанных газет везде, бумаг, журналов, стеллажи с книгами с вековой доисторической пылью, тряпьё какое-то в тюках, набитых доверху. Это всё в большой комнате, а в маленькой, что у всех обычно служила спальней, кровать с железной спинкой, как в деревнях раньше стояли, на ней куча белья, пахнущего не то нафталином, не то болезнью, старостью, и шкаф во всю стену, трёхстворчатый, огромный, даже с виду сто тонн весу, колченогий монстр, лаком облезлым коричневым покрытый. Окна везде, конечно, аховые, облупившиеся рамы настежь открыты, но даже сквозняк не избавлял от запаха отживших свое вещей, древнего дерева, затхлых тюлей и бахромчатых, грязных абажуров, когда-то служивших символом уюта и достатка.       — Такая жесть, — развел руками Паша и поскрёб мыском кроссовка половицу.       — Да уж... — не нашёлся что сказать Илья. Он отроду такого не видел, это ж мрак какой-то так жить. — А почему это здесь всё? — спросил он, не переставая крутить головой по сторонам и опасливо обходя Пашины владения, так, чтоб ненароком к чему-нибудь не прижаться да и не прилипнуть намертво.       — Я давно квартиру хотел купить, денег скопил, но всё равно недостаточно было. А банк кредит не одобрял, — рассказывал Паша, суетно перекладывая стопки газет со стула на пол. — Но мониторил иногда рынок, так, на всякий случай. И тут вижу, продают квартиру, хорошую по параметрам, и метро близко, и метраж на одного мне за глаза. Последний этаж меня не смущал, наоборот — они всегда дешевле, но тут подозрительно дешевле было, прям нереально. Ну, я решил позвонить, думаю, сразу пойму, что не так, может, с обременением там или ещё что. Я в такую шарагу не хотел сразу, но, думаю, узнаю, а вдруг что. Агент и рассказал, что кредитного обременения нет, но хозяева, наследники бабули умершей, сами живут далеко очень, чуть ли не на другом конце страны. Приехали вот документы оформить, в права вступить, да продать по-быстрому. Они, я так понял, седьмая вода на киселе были и сами обеспеченные, так что заморачиваться не хотели особо. Выставили сразу на продажу как есть, со всем, что было. Квартирой никто не занимался и не собирался тут её приукрашивать, как это обычно делают. Вот, мол, и цена такая, потому что не будут они ничего вывозить, мыть, ремонтировать, а всё оставят на новых хозяев. Я, приехал когда смотреть, прифигел, конечно, малость, но потом подумал, а что, собственно, бояться? Руки есть — разгребу, отремонтирую. Они просто почти что даром по нынешним меркам отдавали, миллиона на полтора ниже, чем везде, цена. Мне даже не пришлось ни занимать, ни кредит выбивать, своих скопленных хватило. Всё до копейки сюда вложил, последнюю тридцатку нотариусу отдал, так что и за съём не осталось заплатить, где жил. И вот я теперь король на своём, — улыбнулся Паша и гордо сел на скрипнувший под ним старенький деревянный стул.       — Занятно, — отозвался Илья, разглядывая ветхие корешки книг. — И что, всё выбросишь?       — А что остаётся? — пожал плечами Паша. — Это всё никому не надо. Книги посмотрю хорошие и, может, из посуды что ЛФЗшное, а так... кому сдалось?       — Грустно это всё, — выдохнул Ильяс, и вдруг так отчаянно захотелось родителям позвонить.       — Грустно, — поддакнул Паша. — Она, бабуля эта, судя по всему, какой-то наукой занималась раньше. Я не шарю, но полазил тут и много папок с записями, цифрами и расчётами нашёл. Может, она физик какой-то была или ещё что-то такое, — он покрутил в руке салфетку с вышитыми на ней снегирями. — Во, смотри, какая красота, — показал он Илье тонкий квадратик с выведенной аккуратно гладью.       — Ладно, давай показывай, что там надо делать? — поджал губы Илья.       Двигать надо было огромный, конечно же, шкаф в спальне. Внутри он стараниями Паши был уже пустой, но тяжёлый, сволочь, всё равно, неподъёмный. Кое-как, кряхтя и потея, они сдвинули этого титана на пару сантиметров от стены. Дальше передвигать его не было смысла, для Ильи вообще осталось загадкой, как это чудище сюда внесли и впихнули — видимо, частями.       Паша выдал Илье небольшой топорик, которым обычно разделывают мясо, а себе взял что-то вроде кувалды и стамеску. Корпели они на пару целый час, методично разламывая на доски огромный монумент советской древности, что скрипел как старик под их руками и, будто даже сопротивляясь, то и дело норовил треснуть вандалов дверцей по лбу. Паша попутно ещё рассказывал всё, что знал про живущую тут до него бабулю, про знакомство своё с домоуправшей их весёлой, что, как он думал, положила на него глаз, хохотал, хохмил, принёс холодной колы из огромного холодильника «Бирюса».       Возились долго, вспотели оба как в бане, но почти одолели к десяти часам монстра этого. Паша дёрнул на себя ящик, резко слишком, и повалился вместе с ним на тюк позади себя. Из высокого мешка ему на голову выпала премилая шляпка с пёрышком, кокетливый такой кандибобер, ещё, поди, довоенный, аккурат на взлохмаченную голову сел.       — Вот, — смеялся не стесняясь уже Илья, — теперь всё как надо — чудо в перьях, — тыкнул он отвёрткой в сторону Паши.       — Чего это сразу в перьях-то? — наигранно обиделся тот и нахлобучил шляпку посильнее набекрень. — Илья… — с прононсом протянул он и томно прикрыл глаза, — Вы внесли показания счетчиков за этот месяц? — гнусаво пародировал он интонации обоим им известной домоуправши, и Илья не выдержал и расхохотался над этим представлением, уж больно похоже у стервеца выходило лицедействовать. — Если нет, так я к вам сама зайду-у-у-у, — не унимался Паша и выпячивал несуществующую грудь, деланно её поправляя руками. — Вот мой номер-р-р, — раскатывал он на языке чуть картаво «р» и, хлопнув глазками, игриво подмигнул из-под лебяжьих перышек.       — Всё, прекрати, это некрасиво уже, — смеясь фыркнул Илья. — Она неплохая тётка, правда, — вступился он за домоуправшу, хоть и назойливую, но в целом нормальную бабу.       — Ага... Розамунда, — хихикнул Паша и скинул котелок с головы.       Разобрав до последней щепочки шкаф, они сложили его у двери широкой стопкой и перевязали частично верёвками, чтоб до помойки удобнее тащить было.       — Я часть сейчас по пути спущу, — сказал прощаясь Илья и прихватил несколько вязанок разом.       — Спасибо тебе, Илья, — расшаркивался Паша у двери. — Ты меня так выручил. Спасибо большое и давай... — он опять улыбнулся по-чеширски широко и ласково, — давай дружить?       — Детский сад, — буркнул Илья, уже спускаясь по лестнице, но самую малость, разочек, где-то между четвертым и третьим этажами, улыбнулся.