Бонус
24 марта 2022 г., 13:57
— Я же обещал тебе уют и творческую атмосферу, — раскрывая перед Пашей калитку, смеялся Илья. — А шишки...— он потряс пластиковым ведром в руке, доверху набитым еловыми прошлогодними шишками, что только что они с Пашкой насобирали в лесу, — шишки знаешь как пахнуть в камине будут?! Ух!! Сразу все твои музы, арфы, ямбы и хореи слетятся.
— С музами у меня полный порядок, — хмыкнул Паша и приобнял его за талию, прижимаясь фланелевым боком. — У меня сюжет застрял, — жаловался он.
— Вот отдохнёшь, выспишься на воздухе, и попрёт твой сюжет, никуда не денется, драматург ты мой, — утешил его Ильяс и чмокнул в макушку.
— Драматурги пишут пьесы, Илька. Бестолковый ты у меня, — шлёпнул его по заднице Паша. — А я пишу роман.
— Знаю-знаю... В трёх томах, и всё обо мне, — рассмеялся Илья и как обычно покраснел.
Он старался вообще не думать о том, что Паша взял прототипом для своего главного героя именно его, Илью, и выписывал подробно-художественно все его недостатки и достоинства, причём не только морально-личностные, но и физиологические. Хотя читать было интересно. О себе читать. По первости Илья вообще с ума сходил — неужто он и впрямь вот ТАК выглядит в глазах любимого, но со временем свыкся и стал даже получать от всего этого эгоистичное удовольствие. К тому же он, хоть и не был экспертом, но понимал, что Паша его талантлив и пишет легко и красочно, увлекательно. Хорошая книжка будет... Если будет. Вперёд они ещё не загадывали на этот счёт. Паша много сочинял, писал, работал над рукописью уже год, а Илья его поддерживал и вдохновлял. Теперь в их доме вместо «места силы» Ильяса был мини-кабинет Паши — его стол у окна с видом на судьбоносную клумбу, его стопки книг и бумаги, его удобное кресло. Ширму оставили, чтоб в минуты рьяного воодушевления, порыва Пашке никто не мешал, ни Илья, ни их кошки, которых было уже три. Любил Паша собирать сирых и убогих, хромых и безухих — вот и был у них теперь Таракан без хвоста, Пися и совершенно слепой на один глаз старый котяра Чезаре. Всех их Ильяс очень любил, но убирать за своим зверинцем вменял в обязанность только Пашке, мол, сам приволок — сам и лотки чисть, и чтоб до блеска! Паша стенал, но условия принял. Он вообще быстро пообвыкся с Ильясовой привычкой всё надраивать и начищать.
Собственно, кроме помывки кошачьих лотков, на Пашке больше и не было обязанностей, разве что цветы поливать да за заполнением холодильника следить. Готовил Илья тоже сам — Паша ну совсем ничего не умел по этой части, разве что разогреть уже приготовленное, но Илье было только в радость. Он и для себя-то одного всегда старался сварганить и вкусное, и полезное, а с появлением Паши так вообще каждый раз всё делал так, что слюнки текли, да ещё и красиво. И ведь не уставал! Даже после очень трудных смен, порой и ночных-тревожных, всё равно с приходом домой всё напряжение будто рукой снимало. Вот что значит, когда тебя ждут дома, греют с бочка, встречают улыбкой, трещат за ужином, отвлекают, развлекают, любят... В полной мере Ильяс теперь понимал, о чём ему когда-то говорил друг Стёпка.
Кстати о Стёпке. Вот позвал их на майские к себе. Илья выбил пару дней отгулов до кучи и сгрёб всех котов и Пашку в машину, набил сумки продуктами и подарками для детей, да Пашкин ноут захватил, чтоб тот на лоне природы мог писать в своё удовольствие, а то что-то у него там забуксовало, и переживал он трепетно, всё-то ему в себе, в романе его не нравилось — самокритичный кудряш.
Этим вечером Илья собирался устроить что-то вроде романтического свидания. Стёпка выделил им маленькую каморку-комнатку, но с угловым камином, её почти не использовали, а для Паши и Ильи в самый раз, там только кровать и была, а что им, собственно, ещё надо?! Хотел Ильяс сегодня любить своего кудряшку в мерцании огня, ласкать тихонечко на мягком стёганом одеяле, нежно гладить прекрасную тёплую спину, двигаясь по ней губами вверх и вниз, вверх и вниз до полного изнеможения, а потом, на заре, укутавшись в один плед, обнявшись на крылечке, встретить рассвет. Но пока... Пока в саду Денисовых был шум, гам, скрипели качели, смеялись дети, Стёпа рубил дрова, Даша копалась в огороде. Семейная суета добавлялась ещё их привезенными котами, что расползлись по участку под восторженные крики детей. Паша сел в мягкие двухместные качели и наблюдал, смеясь, как его озорной бесхвостый Таракан вальяжно позволял гладить своё пузо дочке Денисовых — Анечке.
— Затискают, — тихо сказал он Илье и качнулся несильно, отталкиваясь ногами от заросшей травой земли.
Илья присел рядом и сложил голову ему на плечо, наслаждаясь погожим деньком и безмятежностью.
В первый их приезд на дачу Денисовых Паша, помнится, был очень скован, да и Ильяс нервничал — всё же на словах принять его новое положение — это одно, а воочию увидеть - совсем иное. Но зря волновались оба. Стёпа с Дашей приняли их тогда так радушно, что Пашка уже через пару часов чувствовал себя как рыба в воде. Он, как Илья и предполагал, Стёпе очень понравился, шуточки его скабрезные и природная говорливость пришлись Денисову по душе, и они сдружились мгновенно, а потом, до кучи, по воле случая Стёпа как-то уже у них дома столкнулся с Антохой, братом Паши, и всё! Оба любители побренчать на гитаре, оба заядлые рокеры и охотники к тому же, да рыбалка, да грибы, да винцо-игрицо... В общем, впоследствии Стёпа и Антон уже и без них, без Ильи и Паши, общались, и Пашка смеялся, что они таки дружат семьями. Теперь уже, конечно, Паша был и в доме, и на даче Стёпы принят как любимейший друг, как законная вторая половина Ильи, обласкан всячески и Дашей, и Стёпой и даже детьми их, что часто использовали дядю Пашу как пони, а уж с появлением котов так вообще тот стал их любимчиком — ничто так не отвлекало, развлекало малышню, как пушистый их смешной, хромоногий обоз, который они всегда везде за собою таскали.
— У нас трое и у вас трое, — смеялась Даша, глядя, как её дети милуются с котами.
— Воркуете? — плюхнулся рядом на качели Стёпка. — Развели тут романтику, — сморщил он нос, смотря на разомлевшего Илью, уткнувшегося носом в Пашино плечо.
— Завидно? — хмыкнул Пашка. — Завидуй молча.
— Ага, — поддакнул Ильяс. — Паша знаешь какой у меня ласковый, — мурлыкнул он и потёрся носом о душистую любимую шею.
— Вот уведу у тебя молодца, раз такой ласковый, — гоготнул Стёпка и сложил губы трубочкой для воздушного поцелуя в сторону Пашки.
— Не, не выйдет, — хлопнул тот ресницами. — Я верная, — помахал он перед лицом ладошкой, будто веером.
Стёпка закатил глаза и пнул Ильяса по голени.
— Ты иди давай мясо маринуй вообще! Расселся, блин! Даха пока уложит мелкого и тебе потом подсобит, а я с твоей «верной» тут потрещу пока.
— О чём это? — вскинулся Илья.
— Да не переживай ты...— хитро улыбнулся Стёпа. — Иди, говорю, мясо готовь, достал уже!
Илья пнул друга в ответ для верности, но с качели поднялся. Мясо и правда лучше всех он подготавливал.
— Самое драгоценное доверяю, — шутливо сурово рыкнул он Стёпке и пошёл на веранду, а тот придвинулся тут же к Паше, что беззаботно мотал ногами, и, остановив качель, сказал:
— Ты человеком быть собираешься, а, Сладов?
— Не понял... — уставился тот на него во все глаза.
— Не понял он, — передразнил его Стёпа. — Ты почему, осёл упрямый, родителей Илькиных избегаешь, м? Совсем ебанулся? Мне тут Дамир Тимербаич звонил, говорит, ты ехать к ним боишься. Отказываешься. Это что такое?
— Да я... — замялся Паша.
Это была самая больная у них тема, самая животрепещущая. Пашка и правда всячески избегал знакомства с семьёй Ильи. В том году, когда они приезжали в Питер к Ильясу в гости, он даже на эти пару недель съехал к брату. Мотивировал, что, мол, места мало, тесно будет вчетвером, да и неловко для первого знакомства и сразу вот так в совместный, можно сказать, быт. Ильяс тогда, скрепя сердце, согласился. Хотя и ворчал долго, мол, он уже родителям всё сообщил, предупредил, что они, так сказать, морально готовы, хотя пока и не совсем представляют, к чему!
— Вот и давай постепенно, — увещевал его Пашка. — А то сказать это одно, а столкнуться с суровой реальностью совсем другое. Не будем шокировать стариков, а то мало ли что увидят... Ну ты ж знаешь, какие мы с тобой... — сладко улыбнулся он, и Илья тогда этот весомый аргумент принял, потому что и правда редко когда мог в руках себя держать с Пашкой рядом. Они часто совсем непристойно себя вели дома, привыкли любиться где придется. Паша один раз даже в открытое окно ночью, нарочно почти на обозрение всеобщее, благо что темно и ни души не было, нагнул его, перегнул, точнее, через подоконник и так въехал, что Илья только и мог, что руки грызть, чтоб не стонать во весь голос да на всю округу. Паша вообще любил иногда всякий экстремальный трах на грани, когда бурлило всё, и адреналин из всех щелей — в машине где на трассе, в кабинке туалетной, в кустах на парковке... Затейник тот ещё был, заводил Илью с полувзгляда, а уж дома так вообще иногда по выходным сутками не одевались, незачем. Потому что то и дело вспыхивало, рвалось пожарищем, и ласкались где угодно, подолгу, с упоением...
— Бедные коты, — каждый раз смеялся Илья, — чего только не насмотрелись!
Потому Илья тогда на условия Паши и согласился. Родителям объяснил, когда те приехали, что Паша по семейным делам срочным отбыл, и уж извините. Мама расстроилась, видимо, уже подготовилась духом, собралась, а отец явно с облегчением новость воспринял, и, заметив это, Илья в очередной раз подивился Пашиной разумности и деликатности, но оно и понятно, он всё же более опытным был... во всём. Скучал те две недели Илья по нему страшно, звонил по сто раз на день, пару раз такое шоу в машине устраивали, что аж стёкла запотевали.
— Ни дня не могу без тебя, ни дня!.. — хрипел тогда Илья в грудь своему наезднику, что скакал на нем как заправский берейтор, изогнувшись диким котом.
Но вообще тот визит родителей прошёл гладко. Илья смог уже лично, не по телефону всё родителям рассказать, поговорить, показать фото Паши, поведать их историю и прочее. Это было правильно и полезно. Мама, видя по глазам, по всему, сердцем чувствуя, что сын её счастлив безмерно, отпустила ситуацию и всё больше и чаще расспрашивала про Павла, так она пока его строго величала. «А что Павел думает?..» «А как у Павла с?..» Прощупывала, заочно знакомилась, привыкала постепенно. Она и в первый-то их разговор в целом спокойно восприняла известие это неординарное. Илья тогда по видеосвязи почти сразу маме всё выложил, не знал, как слова подобрать, как найти нужную формулировку, и выдал, трясясь, всё без подготовки почти:
— Мам, я с мужчиной живу... — и медленно, под мамины охи и удивлённые вздохи рассказал сумбурно всё как было, как есть, как давно уже надо было рассказать.
— Ты, сынок, отца на меня оставь, — сказала ему тогда мама в итоге. — Я лучше сама расскажу, а то... Ох, не знаю, Илюш, что и думать… — и на пару недель Илья прям сник.
Мама не звонила, отец тоже. Всё внутри у Ильяса замерло, словно в ожидании приговора или самой казни. Паша тогда, видя его страдания, не лез особо, но ластился с удвоенной силой, оберегал как квочка, шептал без конца, как любит его, как счастлив, будто боялся, что тот передумает, и хотел собою, собой всех разом заменить, если что, если придётся всем для него стать, только чтоб не передумал, не отказался, не ушёл. Илья это чувствовал, понимал и старался держаться, не показывать своего страха, не расстраивать любимого. А потом, спустя три недели убийственного молчания, отец вдруг позвонил сам. Неловко так начал разговор, поздоровался будто церемонно, помолчал, и когда уже Илья совсем побелел от горя и отчаянья, сказал неожиданно смущённо:
— Ты давай, бала, не таись там. Я хоть и не понимаю тебя и не скажу, что рад такое слышать о сыне единственном... — он выдохнул, покачал головой, — но то-то и дело, что ты один у меня, сыночек, один... Ну, значит, теперь двое вас будет, что ль... — и у Ильи аж сердце в пятки ушло, ринулся к экрану ноутбука, будто через него мог отцу в колени ткнуться.
— Пап, ты прости меня, я ж не виноват, что я такой, — всхлипывал он, глядя на суровое осунувшееся лицо, но глаза-то добрые, отцовские, сердечные, хоть и тоски полны до краёв.
— Для всего есть объяснение, сынок, всему своё назначение, — тихо говорил отец. — Раз так случилось, значит, так должно было быть, бала, а кто я такой, чтоб великий замысел осуждать и оспаривать.
— Пап, я так боялся... Всегда боялся... Что ты откажешься от меня, — еле выдавил из себя Ильяс, не стесняясь уже ни слёз, ни всхлипов.
— Из ума я, что ли, выжил! — вдруг рассмеялся отец. — Родное дитё отвергать только потому, что он не такой, как мне хочется, вырос. Ну, Илька, ты уж совсем будто меня не знаешь, что удумал, а! В гегемоны меня записал последние. Отрекусь я от него! Всё! — громко хлопнул он по столу по ту сторону экрана. — Чтоб не слышал больше этих глупостей! И не реви давай! Справимся! Слава богу, живы все, здоровы, нечего панихиду тут разводить. А супружника своего... — отец замолчал, тяжело ему давались слова эти, — не прячь от семьи. Раз он теперь с тобой, то и с нами должен быть, — подытожил отец, и Ильяс закивал, а потом долго ещё, весь вечер и ночь, Пашке рассказывал, шептал ему счастливо в грудь, обнимал и в то утро впервые, наверное, проснулся со свободной душой, в покое, в тепле, разлившемся по каждой вене. Теперь у него вся семья! Вся!
С тех пор, когда родители звонили, всегда про Павла тоже спрашивали. Мама заботливо — не болеет ли, кушает... а потом и о работе стала спрашивать Пашиной, о творчестве его справлялась. Отец всё больше отмалчивался, но тоже узнавал как дела, как самочувствие, когда уже Павел тоже в эфире появится?.. А Павел... А Павел боялся, смущался, леденел и каждый раз что-то придумывал, стоило им позвонить. То в ванную убежит срочно, то мусор выносить пойдёт на полчаса, то спящим притворится. Илья чувствовал, что тот опасается, и не выводил на разговор напрямую, но все слова ему, родителями адресованные, передавал, успокаивал, иногда уговаривал мягко, но не давил. Прав был отец — справятся они, просто время нужно всем.
— Ну что ты там блеешь? — щипнул Пашу за бицепс Стёпка. — Что «бе-ме»? В чём дело-то?
— Да страшно мне, Стёп, я и так на говно весь изошёл уже, так теперь ты ещё... — выдохнул Паша, почему-то Стёпке это вот так просто выдать было легче, чем Илье.
— Изошёл он! Ты мужик или где? — выпучился на него Стёпа и треснул ещё сильнее в плечо, — Илье вон не страшно, а ты херню разводишь! Полгода уже они тебя зовут. Ну? А у тебя всё отмазки какие-то. Мне знаешь что Илья вчера сказал, когда вы все улеглись?
Паша потупился и сжал ладони. Он знал, что Илья тревожится. Молчит, понимает, но тревожится за него, а может, и не понимает. Но Пашка и сам-то толком не понимал, точнее, ему, Илье не знал, как объяснить пока, не знал, как сказать, чтоб тот понял, чтоб...
— Мы тебе тут самое дорогое доверяем, а он ломается, — фырчал Стёпа. — Или ты блядовать ещё собрался?! — напирал он на Пашку всем своим авторитетом.
— Да ты что, Стёп! — чуть не подпрыгнул с качели Паша. — Я дышать не могу, когда он рядом! — взвился он запальчиво. — Вот и боюсь... Боюсь, Стёп, а вдруг они всё-таки не примут меня, нас. Вдруг всё как у меня будет, понимаешь? А он... Он, если что, выберет, конечно, их! Их выберет, Стёп! И что я тогда? Я ж сдохну... — опустил он голову и вцепился в кудри пальцами. Стёпа посмотрел на него с досадой, но ласково, потрепал будто по-отечески по загривку.
— Вот идиот ты, Сладов, ей-богу. Ну ты чего идиот-то такой, светлая голова? Ты хоть представляешь кто достался-то тебе, а? Не его он выберет... Вот дубина! — незло поддел он Пашку локтем. — Да он же только и говорит, что о тебе, думает, живёт для тебя, дурака, а ты ему палки вставляешь! Кончай давай эти драмы. Ща всё и решим, — резко встал Стёпа и достал из заднего кармана телефон.
— Ты чего, Стёпка? Чего решим? Погоди!!! — затараторил Паша.
— Сиди говорю, припадошный! — тихо рыкнул на него Стёпа и подсел ближе, впритык, коленка к коленке. — И чтоб не выкобенивался мне! — шикнул он и, вытянув в руке телефон, нажал на видеозвонок.
— Постой, Стёп, давай хоть Илью позовем... — дёрнулся Пашка, поняв, что тот задумал.
— Сиди, сказал, — одёрнул его обратно Стёпа. — Сами всё сделаем, так лучше.
Пошёл звук сигнала, гудки, у Паши всё внутри сжалось до атома, он суетно пригладил волосы с лица назад и впился сильнее в Стёпкино колено.
— Здорово, Истафан! — послышался голос, а потом и появилось изображение на экране. Отец Ильяса приветливо улыбался. — Мать, Степан звонит! — крикнул он себе за плечо, откуда спустя пару мгновений возникла невысокая женщина, в которой Паша тут же узнал маму Ильи.
— Стёпочка, здравствуй, — тепло поприветствовала она Стёпу и улыбнулась.
— Вот, дядя Дамир, тётя Альбина, я вам тут привёл кое-кого, — смеясь сказал Стёпка и повернул телефон так, чтоб было видно и окаменевшего рядом с ним Пашу. — Знакомьтесь, это наш Паша, — бодро хлопнул он его по плечу, а Паша разве что не позеленел от страха.
На том конце повисла пауза, мама Ильи всё ещё улыбалась, но теперь растерянно, а отец немного свёл брови и уставился на Пашу, как тому показалось, суровым, видящим его насквозь взглядом.
— Паша-а-а... — протянула наконец, отмерев, мама Ильи. — А на фотографиях ты будто крупнее. Илья-то наш не кормит там тебя, что ли? — всплеснула она руками, и Паша улыбнулся. — Степ, ты хоть их там покорми хорошо и, может, каких заготовок дай с собой, а то глянь, он же прозрачный совсем, — сердобольно говорила мама.
— Это он сбледнул от страха, — хохотал вредный Стёпка.
— А чего бояться? — улыбалась мама. — Нечего, нечего, Пашенька. Давно пора. Вот и молодец, что позвонил, и звони, звони почаще, я и подскажу что, если надо, и выслушаю, — мягко говорила она Паше, и тот покраснел аж до макушки и еле выжал из себя:
— Спасибо, я… да, я буду, обязательно...
Отец Ильи всё ещё молчал, и это дамоклово молчание саднило в горле Пашки неозвученным собственным криком.
— А где Ильяс-то? — спросила мама.
— Он мясо делает, тёть Альбин, всё хорошо. Мы сегодня отдыхаем, а они с Дашкой за главных на кухне, — рассказывал Стёпа.
— Ну и хорошо, вот и молодцы, отдыхайте, покушайте, подышите, а то всё в городе. Молодец, Стёп, что вытаскиваешь их, молодец. А ты, Пашенька, как? Как книга твоя? — спросила мама, вновь обращаясь уже к Паше. Тот замялся, облизал пересохшие губы, голос будто и не его совсем.
— Я стараюсь, — пискнул он и снова полыхнул ушами, как школьник. — Вот у Стёпы тут на природе тоже попишу...
— Пиши, пиши, дорогой, всё получится. Ты голова светлая, Ильяс нам рассказывал, что ты мальчик образованный...
— Павел, — вдруг вступил в разговор отец, и у Пашки сердце в пятки ушло, и он тут же решил, что Стёпу вот через пять минут просто убьёт нафиг! — Павел, ты скажи нам лучше, чего прячешься от нас? — твёрдо спросил отец. — Нехорошо как-то выходит. Вы уже второй год с Ильей живёте, а мы тебя почти не знаем.
Паша опустил глаза и голову и стал теребить край рубахи, он очень давно уже не чувствовал себя так глупо, стрёмно, совершено по-ребячьи.
— Чего молчишь? — хмыкнул отец. — Раз вы теперь семья, то и мы тебе, выходит, не чужие, — припечатал он, и Паша резко вскинул на него лицо, глаза его забегали, а губы сами собой разошлись в улыбке, и он, не найдя что сказать, закивал быстро и неловко, затряслись кудряшки по лбу.
— Вот чудно́й... — тоже улыбнулся отец и уже менее строго сказал: — Хватит этих пряталок, чтоб в отпуск Ильяса, вот через месяц, как хочешь, но чтоб приехали оба. Павел? — опять сурово позвал он. — Ты понял? — и Пашка опять закивал и, собрав всё своё мужество, выпалил:
— Обязательно, Дамир Тимербаич, обязательно приедем. Вместе приедем.
— Вот и славно, сынок, — смягчился отец, и дальше разговор был уже стандартный, о погоде, о Стёпиных детях и огородах. Распрощались тепло, но ещё раз Пашу обязали приехать непременно!
Вечером, уже у костра, под шашлычок и вино, немного успокоившись, Паша рассказал Илье о Стёпином перфомансе и об итогах разговора, и по тому, как блеснули, чуть ли не увлажнившись, глаза Ильяса, Паша понял, что наконец-то его любимый обрёл покой, что счастливо замолчал он и так долго пристально смотрел на взбудораженного новостями Пашу от запредельного облегчения. Свершилось! Сжал его руку в своей и даже не сказал ничего, не надо было, и Паша погладил тыльную сторону дорогой ладони и прижал к губам, всем телом, губами, всем жаром ему вверяя себя, свои страхи и сердце своё, всё-всё туда вложил до капельки.
Ночью, когда все разошлись, улеглись и посапывали мирно, Илья утянул наконец-то, как и мечтал весь день, Пашку в их комнату, весь вечер его туда не пускал — хотел сделать сюрприз. Он украсил стены гирляндами, тепло мерцающими теперь вдоль линии потолка, разжёг камин, расстелил возле него мягкое пушистое покрывало, что привёз с собой на такой случай, в углу комнаты поставил вазу со свежевыпрошенными у соседки ветками сирени, от которых шёл густой, сладкий аромат, смешанный с зеленью и запахом сухих поленьев и щепок из камина. Тени от огня плясали по стенам, у очага стояли бокалы и заранее откупоренная бутылка любимого Пашкиного просекко, и Илья, открывая дверь в их славную обитель, приготовился выслушать охи и ахи своего милого, всегда такого восторженного на знаки внимания кудряша, но... Тот влетел в комнату, даже, казалось, не заметив её чудесного романтичного преображения, и заметался из угла в угол. Весь день сдерживая себя, не поддаваясь панике на людях и не имея возможности толком всё обсудить и обдумать, Паша теперь был на взводе, только сейчас из него выплеснулось фонтаном всё напряжение, что копилось после разговора с родителями Ильи.
— Нам столько надо успеть, столько сделать... — бубнил он, вышагивая вдоль расстеленного покрывала, на котором, улыбаясь, разместился Илья. Паша в своём этом неуёмном воодушевлении и дрожании умилял его, и сдержать добрый смех совсем не получалось. — Всего месяц в запасе, надо купить подарки и маме твоей, и папе... — не останавливаясь бухтел Пашка. — А что выбрать? Как выбрать, если я ничего о них не знаю. Что любит твоя мама? — вперил он в Илью взгляд, на секунду остановившись.
— Зай, ещё целый месяц... — попытался успокоить его Илья и протянул к Паше руку, стараясь затянуть его к себе на плед.
— Не целый месяц! А всего! Всего месяц, Илья. Ты не понимаешь? — выпучил на него глаза Пашка, и Илья, не сдержавшись, расхохотался.
— Ты невыносим, — смеялся он. — Купишь маме павловопосадский платок, — решил подсказать он. — Она их обожает. У неё их штук пять уже.
— И зачем тогда ей ещё один? — посмотрел на него неодобрительно Паша.
— Она их коллекционирует, — улыбнулся Ильяс. — Купишь самый красивый и дорогой, в специальном магазине, я знаю один такой в центре. Она будет в восторге, — Илья предпринял ещё одну попытку потянуть Пашу к себе, но тот выдернул руку и опять заметался.
— Ну хорошо, допустим. А папа? Папе что? Он вот что любит? Надо такое что-то, со смыслом и крутое! — вился Пашка будто с моторчиком в штанах.
— Да ну брось! Со смыслом... Папа у меня человек простой. Кстати, вот он пластинки собирает.
— Какие? — удивился Паша и на миг замер.
— Всякие, — смеялся Илья, хищно подбираясь к его ступням.
— Ну я серьезно, Илья! Какие?! — дёрнул нетерпеливо ногой тот.
— Давай я у мамы тайком узнаю, что папа давно хотел заказать из пластов, хочешь? И ты это и привезёшь. Сойдёт? — подмигнул Илья и схватил-таки Пашу за щиколотку. — А пока иди сюда, — стал тянуть он его несильно, чтоб тот не потерял равновесие, на себя. — У меня на тебя сегодня большие планы, — урчал Илья и, подобравшись на коленях ближе, поддел Пашину футболку вверх и уткнулся носом ему в живот. — М-м-м-м-м... — застонал Илья, вдыхая запах тёплой кожи, — Ты говори, говори... — ехидничал он, медленно расстегивая на джинсах Паши ширинку и уже потираясь носом об его бельё. Паша запустил пальцы ему в волосы и тише сказал:
— А ещё надо же будет котов куда-то пристроить...
— Надо... — урчал Илья, осторожно стягивая с него брюки. — Стёпке оставим.
Паша переступил через штанины и чуть сбился с дыхания, когда Илья прошёлся пальцами вдоль его ног и сильнее ещё раз потёрся лицом об его член.
— Хорошо-о-о... — прошептал Паша чуть на выдохе, и Ильяс не понял, говорит он это о котах или о его манипуляциях, но, не раздумывая долго, стал осыпать поцелуями Пашин живот над линией белья, зубами чуть оттянул резинку и запустил ладони под ткань сзади, чтобы тут же сжать ягодицы и втиснуть Пашу сильнее себе в лицо.
— А ещё надо подстричься, — вдруг выпалил Паша, и Илья, отстранившись, посмотрел на этого неугомонного упрямца снизу-вверх.
— Это ещё зачем? Не вздумай даже, — шлёпнул он оттянутой резинкой Пашке по животу.
— Ну чтоб поприличнее как-то выглядеть, а то я как баран, — улыбнулся тот смущённо и вытянул, демонстрируя, одну из своих кудряшек. — И одежду нормальную куплю, а то я, блин, Паша лох — трусы в горох! — фыркнул он и покачал бёдрами, за которые тут же вновь ухватился Илья.
— Всё, Паш, прекращай, — куснул он его за коленку. — У нас и правда мало времени...
— Вот и я о том же, — поддакнул тот.
— Нет, я не о твоей ерунде, — отмахнулся Илья, наконец-то утягивая строптивца на плед и нависая над ним сверху. — Я о том, что у нас всего месяц остался вот на это, — склонился он к его соску и лизнул. — И на это, — чуть прикусил он второй, и Паша довольно выгнулся, подставляясь и поспешно стягивая с себя футболку. — Там у родителей две комнаты, — выцеловывая его грудь рассказывал Ильяс. — Стенки тонкие. Ничего-ничего нельзя будет, — Паша приподнялся на локтях и вскинул удивлённо бровь.
— Об этом я не подумал, — хитро глянул он на Илью. — Совсем-совсем ничего?
— Вообще-вообще, — тихо смеялся тот, спускаясь губами всё ниже и ниже. — Так что хватит болтать, я хочу послушать, как ты поешь... — мурлыкнул он и, быстро стянув с Пашки бельё, обхватил его член губами, услышав долгожданное «Ах-х-х...» и тихий, сладкий, влюблённый стон.
А под утро северный ветер нагнал тяжёлых сизых туч, зазвенел воздух, притихли птицы в саду, и только ласточки не боялись спускаться к траве, парили над землёй до тех пор, пока по крыше дома не затрещал дождь.
Паша открыл глаза и посмотрел на деревянные балки. Там, снаружи, поднялся штормовой весенний ветер, и в окна хлестал обновляющий ливень, а внутри было тепло, пахло деревом и солёным плечом Ильи. Паша свернулся клубочком под его рукой и снова прикрыл глаза, убаюканный мерным стуком по крыше и сопением над своим ухом. У него наконец-то было в жизни безопасное место, вот здесь, под этой рукой, он чувствовал, что нашёл своё счастье. И будто даже во сне ловя его мысли, Илья прижался сильнее всем телом и почти неразборчиво, не просыпаясь шепнул: «Мой хороший...»
