Эпилог
23 марта 2022 г., 13:55
Невский проспект встретил Илью группой растерянных туристов, уличным музыкантом, стоящим возле выхода из метро, и апрельской хлябью под ногами. Обеденное солнце неожиданно рассеяло утренние хмурые тучи и пригревало уже совсем по-весеннему, радостно. Воздух ещё сырой, но свежий, ветреный. С залива тянуло тиной, а на улицах повсеместно витал рыбный запашок — начался сезон корюшки.
Выйдя из метро, Илья перепрыгнул через пару луж и бодро зашагал по подземному переходу. Идти ему было недалеко, и он не боялся за новенькие отличные ботинки и нижние края форменных брюк. Да, нынче Ильяс Биккулов был при полном параде, в буквальном смысле — в парадной форме и даже в фуражке. Сегодня был особенный для Ильи день, не то чтобы большой праздник, но всё же и не будничное событие: сегодня он обменял капитанские погоны на погоны майора и шёл теперь после официальной церемонии вступления в новое звание разделить свою заслуженную радость с тем, кто значит в его жизни больше всех других. Илья летел к Пашке! У самого Ильяса сегодня был выходной, после поздравлений сослуживцев и обязательной напутственной речи начальника он был свободен, как тот самый ветер с залива, и, окрылённый, решил, что не хочет ехать в такой звонкий день сразу домой. Была надежда, что, может, он уговорит Пашу отпроситься из своей «Гавеллы», и тогда они бы погуляли по улочкам города, пообедали бы где-нибудь на широкую, почти праздничную ногу — в конце концов, звёздочки принято обмывать! Было бы здорово утащить Пашку с работы. Илья шёл по переходу и улыбался и солнцу, и прохожим. Вспомнился старый голливудский фильм «Офицер и джентльмен», где в финале великолепный Ричард Гир в белоснежной форме моряка на руках несёт свою возлюбленную от её рабочего места в их прекрасное хеппиэндовое будущее — и титры. Илья мельком глянул на себя в стекло витрины — форма, конечно, не белоснежная, но вполне себе офицерская, и Илье она шла... Он внутренне расхохотался, представляя себе, как врывается в ювелирный бутик и на руках выносит оттуда своего Пашку-кудряшку! Он был уверен, что тот оценил бы такую экспрессию своего парня, Пашка вообще был очень романтичный и восторженный. Но фантазии фантазиями. Шокировать народ чопорно-петербургский Илья не собирался, а хотел всего лишь хотя бы пообедать со своим кудряшом. Он прошёл несколько домов по беспокойному Невскому и свернул к площади Искусств, тут же сбавляя шаг, так как нужная ему вывеска сразу за поворотом сверкнула помпезными буквами.
Илья встал сбоку от широкой, шикарно украшенной витрины магазина, не таясь, но и так, чтобы была возможность пару мгновений понаблюдать за Пашей в непривычной глазу обстановке. Не за таким Пашкой, который в одних фланелевых штанах развалившись на диване грыз яблоко и одновременно читал какой-то очередной талмуд на бог весть каком языке. Не за милым растрёпой, вечно теряющим то тапок, то носок, то ключи, то визитницы... голову, и ту когда-нибудь забудет. Не за сонным, томным, ластящимся к бедру Ильи своим утренним стояком соблазнителем со следом подушки на щеке, а за вот этим вот красавцем продавцом-консультантом, высоким, собранным, в кои-то веки причёсанным, в идеальном костюме-тройке, отутюженном, кстати, Ильёй на выходных. Таким степенным, холодным, далёким он казался в окружении мерцающих льдом и острыми гранями бриллиантов и белого золота. Ни тебе улыбочек с ямочками, ни куделек-вихров, ни дурацких шуточек, смешинок, кривляний или тёплых, пронзительных взглядов через всю комнату, что сбивали Илью порой с ног наповал и делали из него розовое желе, а не человека. Нет, нет, ничего этого и в помине не было в этом Паше — строгом, вежливом, блистательном юноше, неприступном, как и всё, что было в этом непомерно дорогом магазине всевозможных цацек от известнейших в мире дизайнеров.
Павел стоял за стеклянной стойкой и живо беседовал с покупателем, в котором даже на первый беглый взгляд Илья определил иностранца. Пашка показывал тому что-то, Илья не видел, что именно, в чёрной коробочке, и приветливо улыбался, что-то лопоча там наверняка не на русском.
Внутренний зал магазина был большой, просторный, четыре витрины и в середине стойка, за которой и стоял продавец. У входа всегда дремал охранник, и было ещё внутренне помещение, где, Илья знал, сидит менеджер. Аквариум, почти прозрачный, сияющий со всех сторон чарующими драгоценными камнями и изысканными украшениями. Но всё это великолепие меркло, тускнело в сравнении с главным бриллиантом этого помпезного места. Для Ильяса все эти алмазы и сапфиры были всё равно что уголь, даром что тоже углерод. Рядом с его сокровищем, с его Пашкой, вся эта роскошь была пустышкой, почти сор-крупа.
Тем временем, пока Илья с привычным восторгом глядел на своего бойфренда, за стеклом, видимо, началась активная продажа. Паша бойко водил руками над бархатными стойками, кивал, вертел в своих невозможных длинных пальцах какие-то бирюльки, разок рассмеялся, и тут Илья увидел, как покупатель, этот щёголь в бежевом не-для-наших-хлябей-небесных пальто, положил свою руку, лапищу свою похотливую, на ладонь Паши. К удовольствию Ильи, тот мигом высвободил руку и небрежно переместил её по витрине, сделав совсем отстраненное лицо. Но сам факт резанул Илью острым внезапным осознанием! Ведь изо дня в день его Пашка стоит тут ходячим соблазном, весь такой с иголочки расфуфыра, и встречает раз за разом состоятельнейших мужиков. Ведь в такой бутик кто попало не заходит, а значит, все, кто посещает этот ювелирный салон, либо очень обеспеченные люди, кстати, часто не привыкшие к отказам, либо «гости нашего города», которые тоже, конечно же, были в разы успешнее Ильи, возможно, образованнее его, интереснее... Впервые Илья вдруг понял, как легко он может лишиться своего счастья. Нет, он был уверен в Паше, уверен на все сто — тот и словами, и делом, и глазами, и всем, чем только мог, давал понять, что Илья для него единственный, желанный, долгожданный и… любимый. Эти заветные слова, в общем, простые же слова-то: «Я люблю тебя, Илюш, так люблю», — легко слетели с губ Паши ещё полгода назад. Когда они уже совсем притёрлись друг к другу, когда их совместный быт и отношения вошли в ровное безмятежное русло, тогда это и произошло. В тот день — Илья помнил его очень хорошо — Пашка накануне остался у него ночевать, что вообще было делом нередким теперь, и утром, когда Илья кашеварил на кухне, тот пришлёпал босиком, прижался вдруг к нему со спины, целуя сзади в шею, и сказал: «Я люблю тебя, Илюш...»
У Ильи тогда даже каша подгорела, и кофейник убежал, так долго он Пашку целовал, так сладко брал его прямо там, на кухонном столе, ласкал, ублажал, зацеловывал и вылизывал, но... в ответ того же так и не сказал. И потом не сказал, и вот до сих пор всё никак не мог разродиться. А ведь он любил! Любил как чокнутый! Только о Пашке и думал всё время. Год как они вместе, а ни граммом меньше страсти, тяги, нежности, восторга. Всё для него! Ему! Только о нём! Но вот со словами у Ильи как-то не выходило... А Пашка и не спрашивал, не намекал, не настаивал. И вот сейчас Ильяс так резко охолонился, ведь он, Паша-то его, может и не знать... думает там что-то, может быть, не то совсем... Вдруг вот придет какой пословоохотливее Ильи да в бежевом пальто, и фьють! Стало так тоскливо просто от мысли, что Паши может не быть рядом. Невозможно! Невозможно!
Илья почувствовал на себе взгляд внимательных глаз — Паша его заметил и вмиг заулыбался, не стесняясь покупателя, совсем по-другому заулыбался, тепло, солнечно, любовно. Илья махнул рукой в ответ и показал пальцем на дверь, мол, я сейчас войду, и Паша радостно закивал.
Когда Ильяс, обождав пару минут, вошёл в салон, на месте Паши возле покупателя уже шустрил менеджер, а сам Паша призывно махал Илье из служебной каморки. Илья, кивнув охраннику и менеджеру, широким грозным внушительным шагом прошёл вдоль всего магазина и юркнул в административное помещение с табличкой «STAFF» на двери, тут же влетая в объятия Пашки.
— Привет, какой сюрприз, — ласково вжался в него тот и поцеловал в щёку. — Ты чего тут?
— Хотел позвать тебя на обед, — целуя в ответ, сказал Илья.
Паша чуть отстранился и окинул Илью взглядом.
— О, товарищ майор, — игриво рассмеялся он, но тут же скуксился. — У нас скоро какая-то делегация из Франции приедет, вот-вот уже, так что я даже на обед не смогу выйти и пораньше отпроситься тоже, — уныло вещал он, оглаживая форму на груди Ильи.
— Ничего, зай, работай, — перехватил его ладонь Илья и приложил к губам. — Я тебя дома подожду, и, если не сильно устанешь, сходим куда-нибудь вечером. Угу? — переложил он ладонь Паши себе на щёку.
— Угу, — грустно кивнул тот и погладил Илью пальцами по губам, а потом, игриво сверкнув глазами, стянул с него фуражку и нахлобучил себе на голову.
— Ну как? — смеясь вскинул он подбородок.
— Служил? — притворно грозно рыкнул Илья, и Пашка вытянулся по струнке, подыгрывая, и хихикнул:
— Так точно, товарищ майор, служить бы рад, прислуживать охота... — и, томно облизнув губы, мурлыкнул: — Или обслужить... — и, стянув с себя фуражку, потянулся к Илье за поцелуем.
Целоваться с Пашкой было опасно, целоваться, когда он в игривом настроении — тем более. Илья досадно застонал и, отстранившись от горячих губ, щёлкнул Пашу по носу.
— Всё дома, — чмокнул он разрумянившуюся щёку и, забрав из Пашиных рук фуражку, распахнул дверь каморки, выпуская того наружу, не преминув легонько хлопнуть его по заднице и даже мельком успев погладить её и шепнуть Паше в ухо: — Идеальный мой, сокровище... Жду тебя у себя, не затягивай.
Всю дорогу до дома Илья размышлял о будущем, о том, как бы он хотел прожить жизнь дальше... с Пашкой. Он думал о том, что увидел сегодня — этот короткий, незначительный эпизод явно неуместного флирта какого-то зарвавшегося покупателя всколыхнул в Илье целое цунами мыслей. Решение было принято как раз к тому моменту, как Илья вышел на своей станции. Хотя какое там решение... Он в общем-то давно всё решил для себя, в сердце решено было всё почти сразу же. И планировал Илья эти перемены тоже не первый день, так что теперь дело осталось за малым. Он купил у метро целую охапку нарциссов и поспешил домой — дел было много!
Пашка возвращался, как всегда после работы, уже в десятом часу. У него, разумеется, были свои ключи от квартиры Ильяса, и он, как обычно, открыл сам и, войдя в прихожую, крикнул:
— Илька, я пришёл!.. — и вдруг осёкся на полуфразе. Из комнаты в коридор ему навстречу вышла его Пися, его совсем теперь домашняя любимая кошка, а следом показался и Илья.
— А чего Писька тут? — встревожившись, спросил Паша, наклонившись и погладив кошку. — Что-то случилось? И... — он удивлённо вскинул брови, увидев в углу прихожей свой большой дорожный чемодан на колёсиках. — Иль, зачем тут мой чемодан? Что с моей квартирой? — испуганно вскинулся он.
Илья стоял в дверном проёме, облокотившись о косяк, и улыбался.
— С квартирой всё отлично, только ты там больше не живёшь, — спокойно ответил он.
Пашка поднялся с корточек и уставился на Илью истуканом.
— А где же я живу? — хлопнул он глазами.
— Здесь, — улыбнулся Илья и подошёл ближе.
— А ты? — глупо уточнил Пашка, всё ещё хлопая округлившимися глазами.
— И я, — кивнул Ильяс. — Я, ты и Пися твоя — все тут живём.
Пашка тряхнул головой и стал разуваться.
— Подожди, но как же... А люди? Ты же говорил, что мало ли что будут говорить... И вообще...
— Да в пекло людей этих! — обнял его Илья и запустил руки Паше в волосы, ероша их. — Сдадим твою квартиру, можешь даже с работы своей дурацкой уйти.
Пашка поднял удивлённое лицо.
— С работы? — эхом тихо повторил он за Ильей.
— Ну да, ты же сам говорил, что хочешь, мечтаешь попробовать сам писать, что у тебя столько идей, но нет времени... Вот и будет.
— Не, — мотнул головой Паша. — Я не стану сидеть на твоей шее, — фыркнул он.
— Зачем на шее? — потянул его Ильяс в комнату. — Говорю же, будешь сдавать свою квартиру. Не бог весть что, но какой-никакой доход. Вместе справимся, тем более мне теперь и жалование прибавят. А там глядишь и впрямь пойдёт у тебя дело с писательством, так ваще заживём, — рассмеялся Илья и усадил обалдевшего Пашку на диван. Тот ошалело оглядел комнату, всю заставленную его вещами, книгами, кое-чем из мебели по мелочи, мазнул взглядом по большой вазе с нарциссами и улыбнулся им рассеянно — Илья часто дарил ему цветы и вообще, как сам же Пашка, посмеиваясь, и говорил, был галантным ухажёром.
— Это так неожиданно... — протянул он. — Я не думал, что ты вообще захочешь... Ты всегда говорил... — он шумно выдохнул, всё ещё стараясь переварить свалившиеся на него новости. — С чего вдруг такое решение и так внезапно? — посмотрел он на Илью, что тоже немного волновался и подёргивал тревожно ногой, выдавая себя.
— Да не особо-то внезапно, — сев рядом, сказал Илья. — Я думал об этом уже, просто... А сегодня увидел тебя там. Какое ты сокровище! Среди этих всех бриллиантов ты был самый настоящий! Единственный, — он замолчал и устало потёр глаза. — А потом на себя в витрину глянул, на себя и на хлыща того, что к тебе подкатывал как раз… — Паша дёрнулся и открыл было рот что-то возразить. — Не-не, Паш, — не дал ему сказать Илья, — я знаю, я всё знаю и вижу, но просто я понял... Понял, что туплю, что могу потерять тебя из-за того, что торможу так. — Паша замотал головой и, встав с дивана, стал суетливо поправлять цветы в вазе, явно чтобы просто занять чем-то растревоженные руки.
— Паш, я хочу, чтоб ты только мой был, — встал с ним рядом Ильяс и обнял сзади.
— Я и так только твой, глупый, — откинул голову ему на плечо Паша.
— Нет, не просто мой, а со мной. Всегда. Рядом, понимаешь? Вот тут был всегда, — обнял Илья его крепче. — Всегда-всегда. Ты, я и Пися твоя, — потёрся он носом об Пашин затылок, и Пашка крутанулся у него в руках и, будто только сейчас до него дошло, обалдело спросил:
— Ты серьёзно, что ли?
— Да какие уж тут шутки, — рассмеялся Ильяс, прижимаясь бёдрами к бёдрам Паши, и тот тут же обхватил его за задницу и тоже прижался сильнее.
— И я, и моя Пися всегда будем с тобой, — мурлыкнул он и уже вскинул лицо для поцелуя, раскрыл навстречу губы, но вдруг отстранился и упёрся руками Илье в грудь. — Подожди, а родители твои скоро приедут, и что скажем? Что я коллега командировочный? Не, давай уже потом тогда, что ль... После их отъезда.
— Паш! — смеясь, позвал Илья и, поцеловав быстро, остановил его рассуждения. — Пашка-а-а, ты для меня всё, понимаешь? — заглянул он Паше в глаза. — Всё! Ты моя жизнь. Не будет тебя, я лягу на свой коврик джутовый и помру, как то чудовище из сказки.
— Ты что такое говоришь-то, Иль? Ты что... — зарделся Пашка, пряча глаза.
— А то, — шепотом отозвался Илья и потянулся к его губам.
— Ты неужто сказать хочешь... — отпрянул несмело тот, весь почти завибрировав на месте.
— Да, хочу, — рассмеялся Илья. — Ты готов?
— Подожди, я сяду, — смешно выдохнул Паша, и впрямь садясь обратно на диван.
— Я люблю тебя, — присел перед ним Илья и положил ему голову на колени. — С первого, наверное, взгляда и уж точно до последнего, — потёрся Ильяс щекой об острую коленку и поднял лицо к Паше. — И я всю жизнь буду стараться сделать тебя счастливым, — выдохнул он и потянулся рукой к Пашиной щеке. — Пашка... Ну ты что, дурачок мой, — ласково погладил он его по лицу. — Ты чего ревёшь-то? — Илья сел рядом и обнял, прижал его хлюпающим носом к себе. — Развёл сырость, — поцеловал он кудрявую макушку.
— Мне никто, Иль, никто, никогда не говорил, что любит меня. Никогда, ни разу... Я думал... — голос его дрогнул, и он снова спрятал лицо у Ильи на плече.
— Пашка, Пашка, — целовал его тот и чуть покачивал. — Ласточка ты моя, я за всех тебя любить буду, слышишь? За всех! Так буду любить, чтоб ты ни о чём не думал, ни о ком, не жалел, не вспоминал ничего...
— И я тебя, и я... — вторил ему Паша и наконец-то дал себя поцеловать, раскрыл дрожащие губы и хлестнул нежностью, робкой отходящей тревогой, а потом напором счастливым, смехом уже радостным. — А можно я ещё одну кошку заведу? — смеясь отстранился он.
— Можно, — шептал Илья, выцеловывая любимую шею. — Тебе можно всё, — хрипло ответил он.
— А мандалы убрать можно? — подставлял себя Паша под голодные губы и уже томно выгибался в охочих руках.
— Можно, — совсем порыкивая, кивал Ильяс, расстёгивая на Пашке рубаху.
— А можно я... — хитро улыбнулся тот, но Илья подхватил его и, легко перекинув через плечо, понёс в спальню, приговаривая на ходу:
— Всссё, Пашка, тебе можно всё! Вертишь мной как хочешь... — хлопнул он его по заду и туда же на ходу чмокнул.
