Зверь

Со своим монстром Силко знаком с ранних лет, кажется, с того момента, когда он, ведомый диким голодом и тогда ещё неконтролируемым страхом, впервые сделал это. Убил. Не человека. Всего лишь крысу. Слабенького пламени, которое удалось развести ценой собственной и без того порванной одежды, хватило лишь для того, чтобы сжечь на ней шкуру до проблесков омерзительной красноватой плоти. Впервые в его рационе оказалось полусырое мясо с кровью. С того же момента в нём и зародилось… нечто. Это так было похоже на то, как описывали взрослые белую горячку — голос в голове, другая личность внутри самого себя. Вот только Силко не пил, но отчётливо слышал его. И даже общался. Голос вёл себя на удивление мирно. Пугал, конечно, сперва, когда внезапно звучал отчётливо и громко, как будто кто-то вплотную склонился к уху. Но Силко привык. Научился различать оттенки его эмоций. Понимать то, что голос отказывался произносить вслух (если в его голове понятие «вслух» вообще можно было использовать). Иногда голос просто отвлекал Силко от муторной, бессмысленно-гнетущей работы. Иногда — предупреждал об обвале или подозрительной личности за спиной, и Силко почти решил, что это своего рода интуиция. Иногда — требовал — убей, убей, убей. И Силко убивал, выплёскивая скопившуюся чёрную ярость и злость на незадачливого прощелыгу, который надеялся подрезать у него пару монет или его самого. Именно голос спас его в схватке с Вандером — он перекрыл скачущие мысли, он затмил боль в глазу, он (так Силко казалось, когда он раз за разом вспоминал ситуацию и ощущения) как будто взял его тело под контроль, чтобы схватиться за нож, чтобы всадить лезвие в мягкую, обманчиво податливую в воде плоть, чтобы вырваться, когда с горла исчезла железная хватка, и он же вёл Силко — обезумевшего от расплавляющего лицо на живую огня химикатов, харкающего кровью и грязной водой, к Синджеду — и это большая удача, что алхимик оказался на месте, в своей берлоге возле реки, а не где-то в городе. Силко вырвало прямо ему под ноги. Он не был способен осознать, что происходит, челюсть и язык онемели, и казалось, будто он умирает — вот так, частями, мучительно и долго. Его тело ломало в судорогах так, словно нечто или некто от нечего делать решил сломать ему все кости изнутри. Он чувствовал, как на плечи, лоб, запястья и ноги давили ремни, фиксируя его на столе, он слышал отвратительный скрежет, будто металлом по стеклу, и абсолютно ничего не видел. Но когда в глазнице что-то будто натянулось, а затем с тонким, высоким звуком, словно струна, порвалось, он не выдержал — и сознание выключилось как щелчком. Голос выглядел совершенно не так, как Силко его себе представлял. Он видел в своей жизни вастайи, но стоящее перед ним существо вообще не похоже на человека хоть немного. Это был… Зверь. И иного описания для него Силко не смог подобрать. Силко видел его всего мгновение перед тем, как резкий неприятный запах заставил прийти в себя. Он всё так же ничего не видел, но постепенно мир всё же приобрёл очертания, формы, даже цвет и чёткость. Справа. Когда Синджед позволил снять бинты и взглянуть на себя в отражении, Силко едва сдержал рвоту (хотя, кажется, в его желудке не осталось даже кислоты для этого). Его кожа… разъедена. И чем-то напоминало мясо той самой полусырой крысы. Но когда Силко, фокусируя зрение единственного — теперь — зрячего глаза, посмотрел пристальнее, заметил, что его второй глаз… смотрит. У Зверя были ярко-оранжевые, пламенные глаза, почти живой огонь на пепелище мертвенно-чёрного белка, и Силко видел его в своём собственном. К этому было трудно привыкнуть. С этим пришлось смириться. С этим он будет жить. — Вряд ли это можно назвать чудом, — сказал Синджед как бы между прочим, когда Силко, наконец оторвавшись от подобия зеркала, безропотно позволил сделать себе инъекцию какой-то желтовато-зелёной жижей, — Но я не верю в богов даже для того, чтобы назвать это порчей. Тебе повезло… Наверно.

***

Силко виделся с Зверем преимущественно во сне — или когда впадал в этакий транс, под завязку набравшись крепким алкоголем и табаком. Единственный способ расслабить мозг и погрузится в пучины собственного сознания. Зверь всё ещё выглядел… как зверь. Но постепенно Силко начал распознавать на его морде эмоции и даже в конце-концов перенял у Зверя привычку скалиться одной частью рта — частично из-за шрама, частично потому что это действительно смотрелось угрожающе. По-звериному. Вместо сигары Зверь, его, по сути, второе — другое — «я», предпочитал с хрустом разгрызать кости, высасывая костный мозг. Силко вскоре заметил за собой, как постепенно изменились его предпочтения. И он действительно даже попробовал нормальное мясо с кровью — теперь, когда мог себе это позволить. Кости всё же грызть не решился — от одной мысли о привкусе косточки его мутило. Они удивительно мирно сосуществовали вместе, и Силко позволял себе ухмыляться каждый раз, когда слышал очередную историю про сумасшедшего с голосами в голове. Зверь не требовал выпускать его на волю, не пробовал «захватывать» тело, не давил на сознание своим громким рыком. Силко просто понимал, что Зверь — это не кто-то в нём, а он сам. Зверь — часть его. Та, что видна окружающим по такой несчастливой не случайности. Та, что обычно скрывают глубоко внутри себя даже самые отчаянные головорезы, последние ублюдки и совсем конченные отморозки. Иногда Силко аж дух захватывало от осознания, насколько оно дикое и тёмное.