Зверь

Чем ближе Силко был к смерти, тем больше Зверь оказывался… снаружи. А сейчас настала критическая стадия. Потому что теперь Силко, если говорил долго и громко, к середине речи обязательно сбивался на хриплый, рокочущий шёпот — и Джинкс пронзало мурашками от понимания, что это говорил Зверь. Она знала этот голос, она знала эти оттенки, она знала, потому что регулярно слышала его возле своего уха, чувствовала кожей на шее. Её заводило то, как легко теперь Силко и Зверь общались с ней почти одновременно. Она могла слышать горячечный шёпот, в котором Силко раз за разом повторял, насколько она прекрасна, и тут же слушать, как Зверь мгновением позже настаивал, что её — такую — никогда и никому не отдаст. Их слова не противоречили друг другу, дополняя, и Джинкс чувствовала по этому поводу дичайший восторг.

***

Лечение Синджеда — это всегда лотерея побочных реакций и неожиданных сюрпризов. Казалось, на Силко это отобразилось в меньшей степени — учитывая, сколько он влил в себя Мерцания самолично, инъекциями. Но так только казалось на первый взгляд тем, кто не знал Силко близко. Когда радужку Джинкс застилало розоватой поволокой, а здоровый глаз Силко из равнодушного голубовато-зелёного оттенка становился агрессивно-оранжевым, и от зрачка по всему белку разбегаются чёрные капилляры, Севика предпочитала держаться от них обоих подальше. Силко заметил, как телохранительница ретировалась с места разборок ровно в тот момент, когда Джинкс, перепачканная в чужой крови и зажатой в зубах чекой, прыгнула ему на руки, ожидая, что поймает, удержит, даст себя обнять прямо здесь — на разрушенном тайном складе химбарона из тех, первых, ещё не добитых до конца предателей. Севика ушла и забрала оставшихся в живых наёмников, чтобы их количество экстренно не поредело силами их двоих. Силко более не испытывал неприязни к металлическому вкусу на губах — своих и Джинкс. Зверь всегда предпочитал кровь любым другим жидкостям, и, казалось, даже его слюна зачастую наполовину состояла из крови. В воздухе стоял удушающий запах Мерцания, Мерцания подожжённого (оно всё ещё неплохо горит, если смешать с топливом), Мерцания разлитого и Мерцания распылённого. Вся их одежда — в Мерцании, они оба — в Мерцании. Целовать Джинкс прямо на месте побоища вообще-то не совсем правильно, но у Зверя никогда не было моральных ориентиров (кто бы мог подумать), и Джинкс использовала это на полную катушку. Но сейчас, когда Силко почти удобно стоял, опираясь спиной на оставшуюся целой тут несущую колонну, держа Джинкс на руках, чувствуя, как её ноги крепко сжимали его за пояс, именно Зверь его остановил. Он пристально посмотрел Джинкс в глаза — Силко почувствовал, как его зрение начало меняться, становясь менее красочным, но куда более чётким — ведь Зверь всегда видел именно так, и Силко в который раз рад, что его мозг всё ещё был способен нивелировать эту разницу в спокойном состоянии, и сейчас наверняка оба его глаза были одинаково чёрные с оранжевой радужкой внутри, — Зверь смотрел на Джинкс, кусающую губы, ухмыляющуюся в попытке повторить или хотя бы быть похожей на оскал Зверя. — Покажи мне своего монстра, — Зверь не просил — приказывал. Джинкс подчинилась — Зверя она всегда слушалась беспрекословно, — и потянулась к губам. Силко почувствовал, как вместе с её языком во рту появился кисловато-горький привкус, и внезапно ощутил то, что сам, наверно, когда-то сделал с Джинкс — как будто что-то одновременно душило его и вспарывало горло, разрывало изнутри, пропуская сквозь тело воздух. Он увидел перед собой нечто небольшое и плачущее, вокруг которого роем вились какие-то призраки. Ему показалось, будто мир стал ниже, и когда он посмотрел вниз, увидел вместо себя… Лапы. Силко пробило осознанием, что случилось то, чего он, в самом деле, боялся больше всего. Он — внутри Зверя. Не рядом с ним, а внутри. В той тюрьме, в которой сам Зверь прожил более тридцати лет. И всё же паника угасла под негромким, уверенным рыком, и Силко пристально следил за дрожащим перед ним — ними — комком. В глазах тут же возникла схожая картина, и Силко знал, что произойдёт в следующую секунду: призраки, завидев Зверя, тут же исчезли в смертельном испуге, а мокрое и заплаканное существо бросилось на Зверя, отчаянно, безрассудно, без какой-либо надежды. Больше всего это существо напоминало дикую кошку из Шуримы, но маленькую. Силко знал, что Зверь прижмёт её к себе, успокоит — в мире Зверя это значило лизнуть по встопорщенной макушке, — и скажет то, что привяжет их к друг другу окончательно даже на этом — подсознательно-глубинном — уровне. — Мы им покажем. Мы покажем им всем.

***

Силко запретил — действительно запретил — Джинкс когда-либо ещё баловаться такими наркотиками, И Зверь транслировал ей этот запрет в голову с присущей ему радикальностью. Зверь называл ту, что живёт в Джинкс, «Детёнышем», хотя и Джинкс, и Детёныш этому возмущались. Скорее из вредности, чем действительно им это не нравилось. Силко, впрочем, со Зверем более чем согласен. Джинкс сложно — потому что сложно привыкнуть к тому, что у тебя есть отдельное персонализированное тёмное Я, и она, в отличие от Силко, знакома с ним не с детства. Силко казалось, что, вероятно, со стороны это действительно может быть похоже на шизофрению, только его это не особо волновало. Зверь как-то заметил, что Детёныш охранял Джинкс от призраков прошлого, отгоняя наиболее настырных, и с плеч Силко как будто свалился невидимый груз вины, который ему приходилось нести из-за того, что он не мог избавить Джинкс от мучений. Теперь у неё был Детёныш. Детёныш жаждал защищать Джинкс от всех вокруг, желал любви Зверя и быть рядом с Силко. Зверь жаждал не дать Силко сдохнуть раньше времени, желал Джинкс себе и быть рядом с Детёнышем. Заун уже в их владениях, и Пилтоверу осталось недолго. У Зверя очень большие планы по захвату территории, и он намерен расширять свои угодья, чтобы Детёнышу было где резвиться. И чтобы им обоим было где охотиться.