Три дня, четыре ночи (18+)

Ну... Что сказать... Сокджин выглядел изрядно затраханным. Вот правда, Чимин не был лицемером, но такие выражения не любил, и обычно они совершенно не подходили к холёному, породистому принцу Ким Сокджину, всегда такому воплощенному изяществу, вальяжно грациозному и безупречному. И вот теперь он был безупречно, классически, прекрасно затрахан. И выглядел сытым породистым кошаком, которого слегка потрепало, но это его только сильно порадовало. Его волосы были в лёгком беспорядке, романтичная белая водолазка была надета под милейшую пуховую беленькую же жилеточку, и вместе с кремовыми брюками всё это делало из принца очаровательнейшую плюшечку. Глаза Джина — по ощущениям Чимина, который никак не мог закрыть рот от этого зрелища, — чуть плыли и улыбка была странно-диковатой. Губы явно припухли, были обкусаны и маняще алели, из-под водолазки был виден краешек очень серьёзного засоса, который Джин пытался спрятать, периодически нервно натягивая воротник и укутывая в него нос. Сейчас омега был каким угодно, но не высокомерным и холодным. Подходя к столику, за которым, в изумлении замерев, сидели Намджун и Чимин, он слегка прихрамывал и опирался на руку своего абсолютно, тотально, даже, наверно, слишком уж откровенно счастливого спутника. Тэхёна так и распирало от ощущения внутреннего полёта, а с лица его не сходила блаженная и совершенно идиотская улыбка. А ещё его явно слегка потряхивало, когда омега чуть приваливался к нему при ходьбе. Так что парочка смотрелась весьма специфически. В общем-то Чимин понимал, что выглядит немногим лучше Сокджина. Он тоже всю ночь стонал под Намджуном, который "уговорил" его никуда не ходить вечером, а остаться в номере. — Посмотрим что-нибудь, — мило и очень искренне попросил Намджун, околдовывая своими ямочками и мягко поглаживая ладонь омеги в своих больших тёплых руках. — У меня таких вот вечеров, чтобы по-семейному, и было-то в жизни... Всего ничего. Мог ли Чимин ему отказать? Даже подозревая подвох? Даже видя краем глаза, как вспыхивают в глазах альфы шалые, хищные, отнюдь не безобидные огоньки? Не мог, конечно. Поэтому да, он мило улыбнулся и согласился поужинать в номере (они перебрались к Намджуну, потому что там плазма больше, ага) и уютно что-то посмотреть. Мило. По-домашнему. Семейно. Пока ужинали, они действительно мирно разговаривали, Чимин хохотал над рассказами Намджуна о его студенческой жизни, о том, как он с трудом привыкал к манере общения американцев, свободе их отношений с омегами, отсутствию официоза даже в отношении некоторых преподов вуза. Очень нелестно отозвался о пресной и жирной еде, рассказывал курьёзы из своего опыта работы с американцами. Потом как-то разговор посерьёзнел, и Намджун искренне рассказал о том, как нахлебался там свободы, которая чуть не сгубила его в недрах развеселых, пьяных и не только от алкоголя вечеринок в клубах его богатых друзей. Говорил об этом просто и не без горечи, ничуть не бравируя своим опытом. Чимин слушал, приоткрыв рот и сведя страдательно брови домиком. Ему становилось периодически страшно от того, что могло случиться с его альфой там, в далёкой и прекрасной, но такой невыносимо чужой стране, где у Кима не было ни одного настоящего друга, где он не встретил за столько лет ни одной родственной души (последнее, правда, Чимина не очень расстраивало). Ему очень хотелось обнять Джуна, спрятать его лицо у себя на груди — и больше не отпускать. Но он не смел. Потому что Намджун рассказывал это не для того, чтобы вызвать его жалость. Все его слова были лишь для того, чтобы Пак понял: альфа отнюдь не рождественский подарочек под ёлкой. У него есть свой опыт. У него есть пороки, которые однажды могли серьёзно испоганить ему жизнь. И Чимин должен о них знать, потому что дальше ему с этим всем в Намджуне — жить. Посыл был явный, откровенный, и из-за этой откровенности сердце Чимина сжималось от острого счастья: Намджун показывал, что Чимин не просто есть в его планах на будущее. Чимин и есть его план. Его будущее. Одно лишь все это время, пока он слушал негромкий и такой искренний рассказ Намджуна, томило и смущало Чимина: он очень боялся, что, закончив, альфа попросит его поделиться своей жизнью, а Чимину... И даже не то чтобы рассказать нечего. Есть. Но точно не стоит сейчас рассказывать это именно Намджуну, из-за которого, собственно, жизнь Пак Чимина и стала такой, какой стала. Но Намджун был слишком умным, чтобы вот так все испортить. Он постепенно умолк, устроился головой на коленях рассеянно поглаживающего его волосы омеги и спросил: — Тебе ведь есть, что мне предъявить, Чимин? Хочешь, можешь сделать это сейчас. Чимин слабо улыбнулся и покачал головой. — Вроде я уже предъявлял? Ну... Точно не сейчас. Намджун прикрыл глаза, явно наслаждаясь нежными прикосновениями тонких прохладный пальцев к волосам, ко лбу, к щекам... Потом он взял эту руку и стал целовать: каждый пальчик, каждый ноготок, тонко пахнущее запястье... — Мы посмотреть что-то хотели, — робко напомнил Чимин, который почувствовал, как густеет в воздухе аромат моря. Но было поздно. Намджун открыл глаза, и в них омега уже не видел интеллигентного холодноватого босса или искреннего и честного парня, каким был Ким буквально несколько минут назад. На Чимина пристально смотрел страстный мужчина, сдерживающий своего зверя, чтобы не напугать омегу, заставить его подпустить к себе поближе. Охотник, который почуял, увидел свою добычу. Альфа приподнялся и приблизился к склоненному лицу Пака. — Ты мне очень нужен, Чимин, — глухо и хрипловато сказал он, обегая взглядом омегу. — Не только сын. Ты. Поверь, я в любом случае попробовал бы забрать тебя себе. И ты бы мне уступил, потому что ты мой. Поцелуй был крепким, как неразбавленный виски, и столь же бьющим в голову, пьянящим, заставляющим потеряться в своих желаниях и страстях. И Чимин отдался этим ощущениям полностью, махнув дрожащей рукой на все робкие запреты и неуверенные сомнения. То, что творил с ним Намджун до этого в ванной, как оказалось, было детским развлечением. А вот сейчас Намджун себя не сдерживал. И поэтому Чимин, буквально утопленный в непрерывном наслаждении, задыхающийся от сладострастного, совершенного бесстыдного желания сделать абсолютно все, что скажет ему этот альфа, приходил в себя за ночь лишь несколько раз. Сначала, когда Намджун чуть сильнее прикусил метку, тревожа её под пластырем. Омега обиженно простонал, его ухо обожгло торопливым "Прости, прости... Не удержался!" — и снова ласковые губы и требовательные ладони, оглаживающие отзывчивое, распаленное прикосновениями и уже полностью обнажённое тело. Когда Намджун успел стянуть с него одежду, Чимин не осознал вообще. Ещё раз очнулся Чимин, когда Намджун вошёл в него первый раз. Альфа сделал это резко, с плотоядным хриплым рыком, полным яростного удовольствия, сразу на всю длину, видимо, не сдержавшись и не в силах уже быть осторожным и трепетным, так как до этого просто до полусмерти заласкал омегу, заставив кончить два раза и истекать до стыдного обильной смазкой. Так что сам Намджун уже еле держался и, грубо втолкнувшись в податливое, горячее нутро, сразу стал широко вбиваться в выгнувшего спину от несильной, но внезапной боли посреди сладостного счастья Чимина. У того же брызнули слезы, он забормотал "Не... Не надо... Не надо...", но Намджун его не услышал, он коротко рыкал, отзываясь на самозабвенные шлепки о половинки Чимина, размеренно и жёстко натягивал его на себя, а потом, решительно придавив его за шею к постели и ухватив за бедро, бешено ускорился, начав попадать внутри по заветной точке. Чимин тут же забыл обо всех своих возражениях, все для него сплелось воедино: страстное рокотание Джуна, собственные высокие, жалобно-нежные стоны, постоянное ощущение ходящего внутри горячего напора, который больно-сладко отдавал волнами острого удовольствия, насаживал на себя, требуя отдать ему всё, подчиниться, раствориться. И дальше Чимин только и делал, что томительно-жарко подчинялся этой уверенной властности, отдавался своему могучему альфе и растворялся в чёрном космосе глаз Ким Намджуна. И снова почти очнулся, поймав себя на том, что прислушивается к странным звукам: Намджун обнимал его, измочаленного, выжатого до капли, уложив практически себе на грудь, гладил трепетно, едва касаясь лица и спины, и шептал... Тихо и отчаянно шептал: — Прости... Прости меня, Чими... Гон у меня... Скоро гон... Давно не было никого... Такого не было давно... Там держался, а сейчас... Омежка мой, прости... Я животное, я зверь, понимаю... Прости... Никогда больше, клянусь... Прости!.. Чимин изумился, не понимая альфу, поднял к нему лицо и, еле собирая тающие слова в предложения, прошептал: — Глупенький... За что прощать? Хорошо было... Так хорошо... Спать... Спать давай, Джуни... Кажется, Намджун ему что-то ответил, но этот взволнованный и страстный ответ для Чимина прозвучал лишь тёплой волной какого-то приятного рокота. Словно море, которое плескалось под высокими стрельчатыми окнами замка на горной круче, — такое далёкое и такое прекрасное, пахнущее свободой, силой и радостью.

***

А вот утром Чимин понял, за что просил прощения Ким Намджун. С изумлением глядел он в зеркале в ванной на свое изукрашенное бордовыми следами тело, на припухшие, как в конце течки или при кормлении, соски, ощущал скрипучую боль в пояснице, смывал с себя белесые, неприятно стягивающие кожу пятна, которые были... везде. Вот прямо — везде! И думал о том, что в принципе... Оно того стоило. — Но ты мог бы меня, конечно, и искупать, когда поуспокоился,— недовольно пробурчал он, тщательно замазывая тональником Намджуновы художества на своей шее. — В дорамах вот всегда так делают альфы. — А я и хотел, — деловито пожал плечами Ким, завязывая галстук перед большим зеркалом. — Но ты, мой сладкий, начал капризничать и хныкать, цепляться за подушки. И я решил тебя не тревожить. — Ты прислушался к моим капризам? — иронически переспросил Чимин и насмешливо посмотрел на него через зеркало трюмо, перед которым сидел. — Я ведь долго тебя знаю, Ким Намджун, не смеши мои тапочки. — Иногда мне кажется, что ты знаешь слишком многое обо мне, — улыбнулся альфа и склонил голову, признавая поражение. — Мне просто нравилось то, что ты весь — понимаешь? — буквально весь покрыт моей... — Всё-всё-всё! — возмущённо закричал Чимин и кинул в откровенно ржущего мужчину упаковкой салфеток. — Фу таким быть! И вот теперь, глядя на сияющего тихой, умиротворённой радостью Сокджина, на лице которого была разлита святая безмятежность, и на Тэхёна, который выставил свою ладонь, чтобы его омега положил в неё руку — и оба, кажется, сделали это неосознанно, — так вот, глядя на них, Чимин подумал, что это была лучшая поездка в его жизни. Она сделала счастливыми четверых. Приехали они сюда разобщёнными, раздражёнными друг другом, с кучей претензий и неоправданных ожиданий и страхов, а уедут... Чёртов Ким Намджун! Неужели он знал, что так и будет? Ведь столько всего могло пойти не так! — Намджун-хён, мне надо поговорить с тобой, — негромко сказал Тэхён после взаимных неловких приветствий, пустых замечаний о погоде, разглядывания друг друга исподтишка (ну, Сокджин и Чимин, по крайней мере, именно этим и занимались), когда уже первые блюда были съедены — с огромным аппетитом, особенно омегами. — Сейчас? — спокойно спросил Намджун. — Если можно, — неуверенно кивнул Тэхён. Они поднялись и вышли из ресторана, а Чимин и Сокджин остались друг напротив друга одни. — Извиняться я не буду, — тихо сказал Сокджин, не поднимая взгляда от салфетки, которую сжимал тонкими аристократически бледными пальцами. — Хотя и чувствую себя не очень. — Он поднял глаза на замершего от удивления Чимина и добавил чуть твёрже: — Но ведь это вы, сек... хм... — Просто Чимин, сонбэ, — попросил младший, смело встречая взметнувшийся к его лицу взгляд прекрасных растерянных глаз. — И на ты. Сейчас, наверно, это как никогда уместно. — Чимин... Ммм... Это ведь ты... Ты отнял у меня Намджуна, — нерешительно сказал Сокджин и искательно заглянул в глаза Паку. — Ты ведь понимаешь это? — У нас с Намджуном есть ребёнок, — резко выдохнув для решимости, негромко сказал Чимин и с каким-то нехорошим внутренним удовольствием увидел, как приоткрываются в нетвёрдом "О-ох" припухшие от поцелуев губы Сокджина. — Ре... Ребёнок... — растерянно повторил старший. — И давно? То есть... Вы уже так давно?.. — Его брови заломились, а губы оскорблённо сжались. — Я скажу один раз, Ким Сокджин-сонбэ, и надеюсь, вы мне поверите, — быстро сказал Чимин, пока додуманное не захлестнуло старшего удушливой волной ложной обиды. — У нас с Намджун-хёном был одноразовый секс в очень спорных... хм... хм... — Чимин невольно сбился и покраснел, вспомнив внезапно, что вообще-то Тэхён тоже был там, о чём, конечно, Сокджину знать совершенно не надо бы. Поэтому он быстро откашлялся и продолжил увереннее: — В спорных обстоятельствах. После этого мы не виделись, Намджун узнал о том, что после этого у меня родился сын, совсем недавно... Чимин растерялся. Он ведь и не знал, когда Намджун понял, что Хосок — именно его сын. "А потому что кое у кого постоянно свербит, — раздражённо подумал он, вспоминая пьяные от желания глаза своего сурового босса, — вытрахал из меня вчера сознание, а толком ничего и не рассказал, гад..." — Почему же вы... ты ему не сказал? — перебил его мысли тихий вопрос Сокджина. — Не было такой возможности, — коротко мотнул головой Чимин. — Неважно это. Важно, что нашему сыну шесть с половиной лет... — Сокджин тихо ахнул, и его глаза изумлённо округлились. Чимин коротко глянул на него и продолжил: — Его зовут Хосок, и он ничего не знает о своём отце. Потому что ещё три дня назад, когда я улетал из Сеула, я и не думал ничего рассказывать ему. Ни ему, ни его отцу. — Чимин твёрдо посмотрел в растерянные глаза Сокджина, который явно не понимал, как ему надо реагировать на то, что он только что узнал. — Поэтому вас, Ким Сокджин-сонбэ, никто не обманывал, Намджун ни словом, ни взглядом ни разу не дал мне понять, что он интересуется мн... кем-то, кроме вас. — Он никогда мной не интересовался, — тихо и печально покачал головой Сокджин. — Я был от него без ума... какое-то время честно был. А потом... — Он покраснел, очевидно, что-то вспомнив, и пробормотал чуть менее разборчиво: — ...полюбил другого. Но не мог... — Он вздохнул, помолчал, глядя в окно на сияющую под солнцем заснеженную улицу, и продолжил: — Все вокруг твердили, что надо бросить его. Не потому, что он меня не любит. Мне казалось, что он просто боится себя рядом со мной. Доминант... Я ведь не совсем ему подхожу. Но всё же я думал, что найду подход, смогу очаровать и смирить. Но не это интересовало всех. Говорили, что сын любовницы, что не подходит такому, как я, что я должен посмотреть вокруг — хотя бы на Тэхёна. И я саму мысль о том, чтобы послушать их всех возненавидел. Думал, что Тэ... хмм... Что Тэхён тоже подкатывает из-за этих всех слов наших родственничков. — Сокджин задумчиво поковырял вилкой свой салат и добавил чуть тише: — Не мог понять... Не смог вовремя понять, что Намджун искренне не... не мой. Просто — не мой. Три дня назад... — Он внезапно улыбнулся — просто и мило, вспомнив, наверно, слова Чимина. — ...три дня назад я был уверен, что Намджун наконец-то что-то прояснит в наших отношениях. Не буду врать, может, даже на кольцо надеялся. А увидел Тэхёна в аэропорту... Потом узнал, что ты будешь жить с ним на одном этаже, потом увидел, как он с тобой флиртует... — Сокджин закусил губу и с каким-то детским отчаянием выдохнул: — Думал, что умру. Понял, что был идиотом. Что не могу... Не могу быть без него. Просто физически уже не могу жить без его восхищённого и преданного... такого преданного взгляда! Ну... и вот. Он покраснел и отвёл глаза. Чимин улыбнулся и кинул невольный взгляд на кромку алого пятна на шее старшего. — Он меня вчера пометил, — вдруг тихо сказал Сокджин, поднося тонкую кисть к сгибу шеи справа, и Чимин радостно ахнул. Старший стыдливо усмехнулся и кивнул. — Было больно... — Чертовски! — невольно подхватил Чимин. — Ужасно, — закивал Сокджин. — Чёртовы альфы, — нахмурился Чимин. — Только о себе думают, — в тон ему ответил Сокджин. И они оба расхохотались, с большим удовольствием чувствуя, что лёд между ними дал течь.

***

— Не переживай, он очень добрый и понимающий малыш, — сказал Чимин, кладя руку на пальцы Намджуна, выбивавшие нервную дробь на подлокотнике. В принципе, это имело двойной эффект: он и показывал, что заботливый омега, и реально старался успокоить тревожно и даже как-то тоскливо хмурящегося Намджуна, и сам пытался успокоиться, потому что его страх перед полётами никто за эти три дня не отменил, естественно, а они только что пережили взлёт, и впереди была почти двухчасовая нервотрёпка. Тройной, да-да, тройной эффект. Намджун зажался, после того как при нём Чимин поговорил со своим папой и тот не выразил особого восторга по поводу того, что Чимин изъявил желание прямо в аэропорту познакомить своего альфу со сво... с его... с их сыном. — Ты ведь знаешь, как Хо относится к твоему боссу, — с осторожным, но очень явственным сомнением сказал старший Пак. И Чимин увидел, как сжались челюсти у Намджуна, который всё услышал, потому что Чимин звук включил громче: Ким попросил, чтобы слышать ход переговоров. В этот момент омега пожалел, что послушался своего властного альфу и не принял в расчёт ещё одно условие данной задачи — своего папу. А зря. Пак Джунён любил своего сына, но внука он обожал. И если в принципе почти согласился отдать Намджуну помеченного им омегу (уж раз так получилось), то за спокойствие и мир в душе любимого альфочки, кажется, собирался ещё побороться. А Чимин этого не ожидал от слова совсем. Хотя должен был бы, зная папин характер. — Ну, пап, — смущённо ответил он. — Ты... ты не говори ничего Хоби. Я сам... сам всё скажу. И вообще, разве вы и так не собирались нас встречать? — Мы собирались встречать тебя, Чими, — с нажимом произнёс Пак Джунён. — Может, стоит всё же как-то подготовить его сначала? — Как, пап? — нетерпеливо спросил Чимин и упрямо нахмурился. — Он меня спрашивал о том, кем от меня пахнет. Теперь я скажу ему правду: от меня пахнет его отцом. Поэтому он его и узнал. Такой-то малыш... — Но он ведь ненавидит этот запах, — тихо напомнил ему старший омега. — И что ты... — А как к этому подготовить? — снова перебил его Чимин, с отчаянием думая о том, о чём как-то вообще не позаботился в отеле. А ведь от него теперь не просто пахло Намджуном. Он был пропитан их смешанным запахом. И это надолго — пока алеет на его шее чуть саднящее украшение от альфьих зубов. И не заметить этого Хосок тоже не сможет, естественно, особенно учитывая то, что было между Чимином и Намджуном в туалете аэропорта перед отлётом, где альфу снова накрыло предгонной страстью и он чуть не взял Чимина, яростно притиснув к стенке кабинки и жадно вылизывая его. Обошлось торопливой дрочкой и парой чувствительных укусов с другой от метки стороны шеи. Именно это и подсунуло сознание в качестве напоминания о том, какой всё-таки нерадивый папаша — Пак Чимин. Ему ведь Хосока обнимать. И он снова с отчаянием спросил молчащего Джунёна: — Ну, как я его подготовлю, пап? — Не знаю, — сурово ответил Джунён. — Но ты можешь... — Пап, я ведь решил! Он должен понять, он у нас... — Чими, — вдруг потянул Пака за рукав Намджун и покачал головой, произнося лишь губами: "Не надо, прошу". Чимин нетерпеливо вырвал рукав из его пальцев и отвернулся, проговаривая сквозь зубы: — Просто приведи его в аэропорт! Мы всё решим на месте, пап! Я всё ему объясню. Пусть сразу увидит... — Я не отказываюсь от этого, Чимин, я ведь сказал, что мы собирались! — Голос папы звучал устало. И вдруг омеге стало невероятно стыдно за свою резкость и нетерпение. И в ту же секунду он почувствовал, как мягко, но настойчиво обволакивает его аромат моря, уговаривая успокоиться... остановиться... расслабиться. Он обернулся на Намджуна, наткнулся на его пристальный взгляд и тихо зарычал, требуя перестать атаковать его. Но альфа лишь сдвинул густые брови и оскалился в ответ. "Чёртов доминант!" — чувствуя, что теряет силу гнева и уверенность, подумал Чимин. — Прости, папочка, — сказал он, чуть всхлипывая от обиды, от растерянности, от... непонятно чего. — Давай я прилечу — и мы на месте всё решим. — Не реви, — строго ответил Джунён. — Ничего трагического не случилось. Ты подумал — и принял решение. Я сам тебя к нему подталкивал, а сейчас... мне просто страшно. Я же говорил: у Хоби проблемы. Он нервный. Он вчера еле уснул вечером. И всё спрашивал о снегопаде: не помешает ли тебе. Он что-то чувствует. Твой Намджун — доминант, да? Сильный? Чимин стрельнул глазами на альфу, что стоял рядом, угрюмо глядя в пол. И вдруг ему невыносимо жаль стало его — Ким Намджуна. Наверно, в его жизни уже были ситуации, когда он, такой уверенный в себе, такой мощный, такой умный — и не мог ни на что повлиять. Но вот сейчас, против шестилетнего мальчика, он был ведь совершенно бессилен. И если ребёнок, оказавшийся на редкость сильным альфой, откажется принимать своего горе-отца... Намджун, наверно, думает, что это безвыходная ситуация. Упуская очень важный фактор — Пак Чимина. Пак Чимина, который не допустит, чтобы его сын остался без такого прекрасного альфы рядом. И Чимин, резко хлюпнув носом, твёрдо сказал: — Он замечательный, мой Намджун. Самый лучший на свете отец для моего сына. Ты убедишься в этом, пап, обязательно убедишься. И Хоби я в этом смогу убедить, если понадобится. И твёрдо посмотрел в удивлённо распахнутые ему навстречу глаза Намджуна — такие неверяще-счастливые, такие... сияющие таким светом... И тут же волна тёплого удовольствия от невольно выпущенных Кимом феромонов благодарности, которую альфы не могут контролировать, прошла по всему телу Чимина, заставив его невольно ахнуть. Эти феромоны всегда говорят о том, что омега и впрямь по-настоящему, искренне порадовал своего альфу. И возможно это только в отношении признанного альфой омеги. Чимин прикрыл глаза и тихо шепнул невольно склонившемуся к нему Намджуну: — Я тебя тоже...

***

Но в самолёте, однако, Намджун снова помрачнел, его явно стали одолевать сомнения. Он тревожно поглядывал на замершего в своём кресле Чимина, которому было почти не до него, но его возню он не мог не заметить. И Чимин положил свою руку на нервную руку своего альфы — успокаивая. "Как же всё поменялось за это время, — думал он, глядя в тревожно распахнутые глаза Намджуна, который, как губка, вбирал его успокоительное мурчание, и видно было, что он в своей жизни ещё ни во что не хотел так верить, как в эти самые слова. — Три дня... четыре ночи... И ты — мой. А я — твой. И уже не ты меня успокаиваешь, а я тебя, потому что теперь одного твоего присутствие рядом достаточно, чтобы мне не было так отчаянно страшно. Три дня... четыре ночи... И один страстный и страшный вечер. И пять лет тоскливого одиночества. И год страха и горького счастья безответной, как казалось, любви... Всего — ничего".

***

На подходе к залу ожидания в аэропорту Намджун вдруг остановился. Сокджин и Тэхён уже прошли, а Чимин, шедший позади альфы, невольно ткнулся ему в спину и удивлённо поднял на него глаза. — Знаешь, — неверным голосом сказал Намджун. — Я тут подумал... Ты, наверно, правда, иди сам. Ты встреть его... Хоби... Ну, с папой твоим. А я... Твой папа прав, знаешь, мальчика надо подго... Чимин не стал слушать дальше. Он изо всех сил толкнул Намджуна вперёд, а когда тот торопливо просеменил по инерции несколько шагов, ухватил его за руку и потащил за собой, шипя гневно: — Трус! Подлый трус! Нет, ты у меня выйдешь, подлый трус! Как трахать меня в групповухе, так он первый! Как сбежать на пять лет — так это на раз! Как морозить год — так он не боится! Как метку ставить — так он смелый! Как трахать меня в жёсткую, так, что бедные соседи — так это он вообще дайте-дайте! А теперь, значит, бросаешь меня, покрытого с ног до головы твоим запахом, в цепкие лапки нашего сына? Он из меня душу вынет! А я не хочу, понял? Нет уж! Что там ты говорил — готов нести ответственность? Он уже подтащил альфу, который несильно, но упирался, к выходу из коридора. Намджун молча, болезненно морщась, вслушивался в злобное шипение омеги и шёл за ним всё свободнее от каждого кинутого ему в лицо слова. И Чимин чувствовал это, поэтому продолжил самозабвенно: — Готов, да? Ну, так вперёд! Иди и неси! Скажи Хосоку всё сам! Восполни мне моральный ущерб за всё это время! Давай, альфа, покажи, что всё, что ты мне так гордо бросил тогда в лицо в ресторане, — правда! Покажи, как надо себя вести смелому и отважному человеку! Они уже были в зале. И Чимин не увидел сначала, а услышал восторженный, звонкий, такой невероятно счастливый, такой любимый голосок: — Папа! Папочка! Папочка! — И тут же обо всём забыл. Он присел и расставил руки, чтобы через несколько секунд в них влетел маленькой гибкой торпедкой темноволосый малыш в симпатичном полурасстёгнутом комбинезончике с милыми вышитыми рожицами (папа вышил по картинкам, которые выбрал Хосок с сайта с мерчем какой-то музыкальной группы) — симпатичный голубенький коала, весёлый пони и смешной жёлтый щеночек с завёрнутым ушком. Хоби обожал этот комбинезон и носил, хотя он был ему уже и маловат кое-где. Альфочка прыгнул папе в руки с такого разбегу, что Чимин, поймав его в полёте и тут же решив подняться, пошатнулся, заваливаясь назад, но почувствовал, как его поддержала широкая крепкая грудь и осторожные руки на талии. Поддержали, поставили крепко на ноги — и исчезли, отстранились. Но не остались незамеченными Хоби, который, конечно, расцеловывал папины щёки, сжимая его шею сильными ручонками, но уже с интересом поглядывал на того, кто стоял за папиной спиной. А потом, нацеловавшись и накричавшись в папины уши, Хосок склонился к шее Чимина, глубоко вдохнул — и удивлённо умолк. Он растерянно заглянул папе в глаза и заморгал. — Пап... — тихо сказал он, сжимая ворот пальто Чимина. — Ты... Ты пахнешь... — Он поднял глаза и снова повёл носиком. — Ты пахнешь... им? Это — он? — Да, милый, — так же тихо ответил Чимин и беспомощно, в поисках поддержки нашёл глаза папы. Но и папа не смотрел на него — он пристально смотрел на Намджуна, за плечо Чимину. — Это потому, что я твой отец, Хосок. — Голос Намджуна был твёрдым и спокойным. Чёрт! Спокойным! Как будто и не было только что истерики в переходе! Чимин заглянул в лицо своему мальчику и увидел на нём целую гамму чувств: от крайней степени изумления, до... радостного недоверия. — Значит... Значит, вы всё же решили приехать? — спросил Хосок и насупился. — Нет, — ответил Намджун. — Я был рядом давно, почти год. Но всё никак не мог поверить в то, что это счастье — быть твоим отцом — со мной случилось. — Ваш запах мне не очень нравился, — вдруг несмело улыбнулся Хосок. — Просто вы были счастливым, а папа нет. А сейчас, — Хосок снова втянул носиком и, сморщившись, почесал его, — сильно очень... — И я счастлив, Хосок, — негромко сказал Намджун. — Рад, что мы с тобой наконец-то познакомились. — А папа мне сказал, что вы уехали. Он мне лгал, да? — Хосок смотрел только на Намджуна, но не отпускал папины плечи и прижимался к Чимину, замершему и пытающемуся удержать слёзы. — Папа у нас самый лучший, Хосок, — ответил ему старший альфа после небольшой заминки. — Может, он не совсем это хотел сказать? — Ну... не знаю. — Хосок наконец-то посмотрел на Чимина. — Ты больше не будешь мне врать? — Нет, милый, обещаю, — закивал Чимин, старательно удерживая слёзы. Хосок начал активно возиться, прося его отпустить. И Чимин сделал это, осторожно поставив сына на пол. Хосок взял его за руку и повернулся к Намджуну. Чимин повернулся вслед за ним. Лицо у Намджуна было бледным, глаза сияли тревогой, радостью, недоверием, счастьем? Он был очень красив в этом своём жутком волнении — альфа Ким Намджун. И трогательно беспомощен перед этим серьёзным и чуть насупленным малышом. Сразу было ясно при взгляде на них, что в этой паре доминант отнюдь не старший сейчас. — Ты поедешь с нами домой? — спросил Хосок, снова почему-то дуя губы. — Да, если вы меня туда возьмёте, — ответил Намджун, ни на секунду не задумываясь. — Надо у дедушки спросить, — задумчиво сказал Хоби и тут же добавил, как будто извиняясь: — Это его ведь дом, понимаешь? — Ты прав, — серьёзно кивнул Намджун и сделал несколько шагов, останавливаясь перед старшим омегой, который по-прежнему наблюдал за всем с неприкрытым интересом. Альфа под этим пристальным взглядом пытливых глаз с добрыми лукавыми морщинками вокруг опустил голову и тихо сказал: — Пак Джунён-щи... Простите меня. — За что же? — приподнял бровь омега. — За то, что меня не было рядом, когда я был нужен вашему сыну, вашему внуку и... вам. — А теперь, значит, ты вернулся, чтобы забрать их у меня? Намджун поднял на него удивлённый взгляд, но потом кивнул и снова опустил его. — Да, — тихо, но твёрдо ответил он. — Потому что я не смогу больше без них жить. Но я... я хочу попросить у Вас разрешения забрать их. — И эта твоя просьба сейчас красуется на шее моего сына, не так ли? — Па-ап... — укоризненно прошептал Чимин. Но Намджун не принял его помощи, упрямо свёл брови на переносице и прямо взглянул в лицо прищурившемуся старшему. — Он у вас просто очень упрямый и жутко недоверчивый, этот Чимин. — У Намджуна получилось это сказать и с восхищением и с обидой, в тоне жалобы. — Так тебе и спасибо за это, не так ли? — насмешливо ответил Джунён. — Упрямый, гордый и прекрасный, — продолжил, мотнув головой, Намджун. — И моя метка — это моё признание своего поражения перед его красотой и очарованием. Я просто больше никогда и никому его не отдам. — Намджун перевёл взгляд на сияющие тихим счастьем глаза Чимина и закончил твёрдо: — Клянусь. — Красиво говоришь, так бы и слушал тебя перед сном как сказку, но... — начал было Джунён, который, очевидно, не собирался сдаваться легко и пафос в словах альфы его ничуть не впечатлил, однако... Хосок подошёл к отцу и осторожно взял его за руку, просунув пальчики в широкую ладонь альфы, которая тут же сомкнулась вокруг мягкой детской ладошки, заключая её в надёжную и такую прочную защиту. — Это нечестно, — пожаловался Джунён. — Против двоих альф мне не выстоять. — Он посмотрел на Чимина, по щеке которого катилась слеза, и сморщился. — Ой, всё. Ещё и этот рыдает... Ладно. Поехали домой, народ. Холодно. Да и морковь нам ещё шить... — И на изумлённый взгляд Намджуна он снова дёрнул бровью. — Вот и посмотрим, на что у нас новый член семьи способен, да, директор Ким?