А вторая пуля...

      Чареку почти не больно, когда его поражает выстрел Леона. Скорее, люто обидно. Резкий толчок в плечо отбрасывает к стене. Почему не в голову или сердце? Чарек морщится, но терпит. Ещё может язвить, проклиная эту… Сладкую парочку, kurwa mać! Конечно, он пришёл за ней! Чарек в последний раз глядит на свой пустой пистолет и сдаёт все адреса и явки. Jebać to.       Чёрный глазок «беретты» ещё секунду смотрит ему в голову, а затем Леон опускает ствол. Погодите, контрольного не будет? Езус Мария, зря только молитву прочитал! Миловал. И свалил. А кровищи-то уже сколько! Залило полмайки, трагично белой, специально ведь выбирал, под стать этому сукиному сыну!       Спокойно, Чарек. Ты не умрёшь… если только сейчас не грохнут доктора. Выстрелы. Кажется, грохнули. Ладно, Юзеф придумает, как тебя подлатать. Надо только… Боже, он не может встать! Голова начинает кружиться. Чарек хватается за жизнь, скребёт пальцами пол. Глаза закатываются к потолку, плечо немеет, тряпичное и чужое. Чтоб вас всех…       Мимо вспуганным зайцем проносится живой, на удивление, доктор, Чарек пробует его окликнуть, но тот, кажется, в таком ужасе, что готов наложить в штаны. Тогда, оперевшись здоровой рукой о стену, в очередной раз пробует подняться. Тут же плечо простреливает раскалённой болью, сознание выключается, и бесчувственный Чарек бьётся головой об пол.       — Вставай, идиот! — пробуждение выходит неласковым — Юзеф хлещет его по щекам, а потом хватает за грудки. — Как ты посмел пропустить его?!       — Патроны… кончились, — криво улыбнувшись, роняет Чарек и вновь хлопается в обморок.       Ему снятся мертвецы, что выползают из цветника сквозь аккуратно скошенную траву. Да, прям как в кино про зомби. Многочисленные бывшие конкуренты Юзефа хватают Чарека костистыми лапами с ошмётками серой кожи, клацают вылезшими челюстями и душевынимательно смотрят пустыми глазницами. Кусают в шею, пьют чёрную кровь, разрывают рёбра, жрут сердце. А он, ещё живой, всё чувствует, немощно орёт, вырывается — без толку. Страшная, будто ведьма, из земли появляется юная киллерша, убитая лично им выстрелом в затылок. Из головы у неё свисают засохшие мозги, червивый язык высунут, как у собаки. Мертвячка лижет лицо Чарека и вонзает жёлтые зубы ему в щёку.       Ещё в кошмарах была Сара. Его маленькая Сара, с которой он когда-то играл в куклы, которую кормил после школы мороженым и даже покупал ей тайком от Юзефа тонкие сигареты. Когда Сара родилась, Чарек уже был в семье в роли мальчика на побегушках. Они росли под одной крышей, как брат и сестра, но потом девчонка расцвела, и Чареку снесло крышу. Вожделение с лёгким привкусом инцеста будоражило и пугало одновременно. Они, конечно, не в мексиканском картеле, где мафиозный папаша, прознав, скормил бы его яйца псам, однако кому, как не Чареку, хорошо было известно о мстительности Юзефа. Вот только милая Сара лишь дразнилась, выкрадывая раз за разом ключи. Чарек догадывался, что она трахается с сукиным сыном Леоном, просто отказывался верить. А уж узнать, что она от него залетела… было подобно укусу бешеной лисицы. Чарек вконец обезумел, не ел, не спал, визжал, срывая голос, палил так, что закладывало уши и немел палец на спусковом крючке. В порыве жгучей обиды отдал на растерзание свою дорогую Сару. Наверное, поэтому теперь ему в горячке видится уродливый сморщенный плод у окровавленных ног распятой девчонки, бледной, с сиреневыми губами.       Она мерещится Чареку на соседней койке больничной комнаты, и он, не разлепляя глаз, рвётся её спасать, сбивает иглу капельницы. Кто-то удерживает его и снова бьёт по щеке. В плече тем временем разрастается цветок боли, голова горит, а в больном сне появляется новый герой. Леон. Мистер крутой парень, Кевин Костнер варшавского разлива. Ну, спасибо тебе за эту горячку, сволочь! В кошмаре Леон зеркально закапывает Чарека в лесной роще, ломая лопатой ему лицо. Земля влажными комьями заполняет горло, нос, кажется, превратился в месиво, и Чарек отчаянно хватает воздух, заплывающими глазами смотря Леону в его… wykurwiste oczy.       Так умел глядеть только этот сукин сын. Немудрено, что его взгляд прожигал Сару до мокрых трусов, а самого Чарека превращал в последнего гомика. Какого дьявола они тогда, после ухода Юзефа, в этой самой комнате, решили снова перекинуться в картишки? Ещё и на желание. «Да ну тебя, вдруг ты пожелаешь меня засосать?» — первым ведь начал. «Уверен, ты этому только обрадуешься». Чарек проигрался в пух и прах. Незаметно подменив короля на девятку. «Ну, иди сюда, принцесса», — Леон потянулся к нему, конечно, в шутку, Чарек задохнулся сначала, но когда этот мудак его сгрёб, тут же саданул локтём по рёбрам. Леон со стоном рухнул с кровати, а Чарек, не приходя в себя, упал на колени и, схватив его за лицо, быстро прижался губами к губам. Буквально через мгновение вскочил, отбежал, запнувшись о собственную ногу. «Чёртов гомик!» Это он про него или про себя? Подобное безумство можно было бы объяснить, будь они мертвецки бухими, но сукин сын зашит от пьянства, а Чарек в тот день выпил всего-то банку пива. Поцелуй потом ещё долго цвёл на губах…       …Леон бросает в его разбитый рот последнюю горсть земли, и Чарек задыхается, пытается отплёвываться, но тщетно: язык превращается в наждак, забитое горло не может выблевать вязкую земляную кашу. Господи, нет! Нет, сука!       Наверное, ему что-то вкололи, потому что Чарек с коротким криком внезапно приходит в себя и, открыв глаза, видит, что лежит не в могиле, а на больничной койке. Плечо туго стягивают бинты, из здоровой руки тянется трубка. Рядом на стуле Юзеф с мрачным видом читает газету.       — Сколько… Сколько я был в отключке? — хрипло спрашивает Чарек.       — Четыре дня, — бросают ему.       Четыре… За это время вполне возможно было перехватить Сару и устранить Леона. Но, глядя на хмурого и будто бы постаревшего Юзефа, Чарек с зашедшимся сердцем спрашивает:       — Он увёл её, так?       В ответ — молчание. Часом позже Чарек узнаёт от доктора, что Леон перестрелял почти всех людей Юзефа, а Сара чуть было не замочила отца. Сладкая парочка сбежала, не оставив следов.       Чареку становится хуже — температура скачет под сорок. Повезло, конечно, что кость не задета (как говорят в американских фильмах), но общее состояние всё равно паршивей некуда. Он не может просто так валяться здесь, пока Юзеф по своим каналам ищет дочь. И Чарек вспоминает, что у него есть человек понадёжнее, о котором босс не знает. Вернее, о которой. Кася, гениальная взломщица и коллекционерша женских трусиков. Так, переспали разок, теперь же Чарек поддерживал с ней чисто деловые отношения. С трудом поднявшись, он, в тайне от Юзефа, находит свою трубку и звонит Касе. Та соглашается помочь, успевая даже немного пожалеть «бедненького Чарека».       Кася справляется за день. В ход идут камеры видеонаблюдения, данные о пассажирах самолётов и автобусов и ещё какая-то дребедень.       — Как я и думала, улететь они ещё не успели. Возможно, делают себе документы, — говорит Кася. — Они остановились в домике под Варшавой, в местечке Яблонна. Диктую адрес, записывай…       Чарек не помнит, где нашёл кобуру, провонявший потом и кровью плащ с дыркой на плече и ключи от машины. Едва дожидается ночи, выпрашивает у доктора жаропонижающее и, когда становится немного легче, застёгивает портупею прямо поверх бинтов, накидывает плащ и, все ещё шатаясь от слабости, добирается до своей «шевроле».       Пару раз Чарек едва не улетает в кювет, пугает редких прохожих, спрашивая дорогу, и спустя три часа добирается до указанного Касей места. Паркуется невдалеке от домишка, какое-то время сидит в машине, слушая по радио русского педика, пищащего про белые розы. И, наконец, решается.       Пока добирается до крыльца, жар усиливается, возвращается головокружение, Чарека штормит, как пьяного. Он звонит в дверь и молится, чтобы ему открыла какая-нибудь склочная семейка средних лет или испуганная бабка. Кася ведь могла ошибиться… Руки дрожат то ли от озноба, то ли от предвкушения. Треморно Чарек откидывает мизинцем прилипшую ко лбу чёлку.       «Куда мне ей стрелять? Наверное, в сердце… А ему в голову…» — мечется мысль в горячечном разуме. Нет, лучше он пустит пулю себе в висок, как только распахнётся дверь.       Его встречает Леон с пистолётом в руке. Дуло упирает Чареку в лоб. В свете из прихожей сукин сын выглядит всё таким же Костнером в отстиранной майке.       — Ты? Что ж, этого следовало ожидать… — глаза завораживающе бликуют, и Чарек в полузабытьи растёгивает кобуру.       — Привет, Леон, — нервически улыбается и вытаскивает… продолговатый флакон. Сарины духи. O kurwa…       Пальцы слабеют, почти не слышно, как бьётся стекло. На шум выбегает Сара в одной ночнушке. Напуганная, но всё такая же прекрасная: мягкие волосы разметались по плечам, интимно просвечивает маленькая грудь. Розовые губы беззащитно округляются:       — Чарек? Ты… Ты не посмеешь…       — Стреляй, — шепчет Чарек, сглатывая горькую слюну. На глаза наплывают чёрные пятна, и он падает в руки Леона.       — Сара! — кричит тот. — Тащи холодную воду и полотенце!       Чарека быстро втаскивают в дом, доводят до, кажется, спальни и опускают спиной на кровать.       — Ты один? — грозно спрашивает Леон, склонившись над ним, и Чарек с трудом разлепляет губы, чтобы сказать «да».       — Юзеф не знает, — прибавляет, прежде чем темнота снова застилает взгляд.       Почти потеряв сознание, Чарек чувствует, как Леон растирает ему пальцы, и от его ладоней тепло.       — Прости, — свистящим шёпотом просит и пытается ухватить за запястье.       — Тихо ты, — хмыкают в ответ.       Слышатся маленькие шаги Сары, короткая возня, стук капель о водную гладь. Леон убирает ему со лба чёлку, прикладывает мокрое полотенце. Чарек мечется в лихорадке, вновь чудятся тела убитых, на этот раз свежие — сукин сын с пробитой башкой, заливающий потоком крови из носа отстиранную майку, и Сара, лежащая с ним рука об руку, с алым пятнышком на белой сорочке. Одну ладонь прижимает к животу, где погиб третий, плод их с Леоном ребёнка.       — Лужайка… Я должен подстричь лужайку, — бредит Чарек, от жара выходит «лужайкУ».       — Что ты такое говоришь, Чарек? — сдавленно спрашивает Сара.       — Он хочет стричь лужайку, — усмехается Леон, продолжая вытирать его лицо. — Тебе больше не надо никого хоронить, Цезари.       И Саре:       — Приготовь ту штуку, которую ты мне колола.       Живые… Сознание немного проясняется, и Чарек думает об этой неожиданной заботе. Зачем не убил тогда, почему сейчас пытается привести в чувство? Ведь не без его, Чарека, помощи замочили отца Леона, да и самого сукиного сына он хорошо отделал в порыве ярости. Приоткрыв глаза, Чарек старается разглядеть свежий рубец на тыльной стороне вытирающей пот ладони.       А Сара… Она ведь так и не узнала, как он отказался на ней жениться, как обложил последними словами при Леоне…       — Не понимаю, что на меня тогда… нашло… — бормочет Чарек. — Теперь мне всё равно. Совет вам да любовь…       Ячейка общества, блин…       — Помолчи, — бросает Леон.       Сара приносит ампулу, и Чареку впрыскивают жаропонижающее, но какое-то другое, от которого колбасит пару минут, но потом приходит облегчение.       Сару всё-таки пробивает на жалость, и вот она уже гладит Чареку голову, запустив узкую ладонь ему в волосы. Милая девочка, только теперь чужая.       Чарек снимает со лба полотенце и пробует подняться, в раненое плечо тут же возвращается боль — морщась, он падает обратно на подушку.       Леон откидывает полу плаща и ощупывает бинты.       — У тебя оно кровит. Нахрена ты нацепил эти ремни?       Чареку меняют повязку, и от мягких касаний ловких пальцев Леона хочется спать. Поблагодарит позже, сейчас бы только чувствовать его подольше…       — Круто я тебя… — с усмешкой говорит Леон, осматривая рану.       — Один-один, — фыркает Чарек, проваливаясь в сон.