апрельское утро, способное перевернуть все с ног на голову

Это был обычный будний день. Середина апреля. Пасмурно, но не холодно. Я помню, что не хотел идти в школу, даже пытался соврать матери, что у меня жутко разболелся живот, Фред тогда уговорил меня встать с кровати. «Будь мужиком!» — все утро твердил он. Математика. Ненавижу математику. Преподша вечно давала нам километровую домашку. (Ха! Вы же не подумали, будто я её учил?) Как я уже заикнулся, это было обычное, ничем не отличающееся от других, апрельское утро. Мама сделала нам сэндвичи с арахисовым маслом и джемом, запихнула в бумажный пакет, который всучила на выходе из дома, и строго-настрого запретила нам прогуливать уроки, играя в компьютер в школьной библиотеке. О Боги! эта женщина снова лишила любимого занятия. Школьный автобус, как всегда, пах от чего-то сыростью, весь гремел и жалобно скрипел на каждой кочке; младшеклассники, сидящие в самом начале, вечно шумели, раскидывая по проходу свои вещи, а иногда и товарищей по несчастью. Но не школьный автобус, мое проебанство или разбухший сэндвич были в это угрюмое, апрельское утро важными, нет-нет, нисколько. В кабинет математики я и Фред всегда заходили раньше всех, даже, если она была не первой в расписании, чтобы занять последнюю парту (поиграть в приставку, стащенную у Перси, или даже подремать). В выпускном классе нас меньше всего начало заботить образование. Согласитесь, куда приятнее провести вечер в компании друзей, потягивая из бутылки хорошее пиво или сидр. Директор вошла совсем внезапно, и мы уже приготовились услышать: «Уизли, ко мне в кабинет оба. Сейчас же» — вызубренное за одиннадцать лет. Но не в этот раз. Она мягко, даже приветливо улыбнулась, после чего за ней в помещение зашел мужчина, на вид которому было лет сорок, и директриса своим высоким, прокуренным голосом: — Ребята! Попрошу вас всех поприветствовать нового учителя математики мистера Грегори Уолтерса, который подготовит вас к экзаменам вместо миссис Грин, которой пришлось оставить свой пост по срочным, семейным делам. — Она врала. Бедняжка Гринни уволилась лишь потому, что наш класс разнес ее нервную систему буквально в пух и прах. И то, поверьте мне, мягко сказано. Старуха говорила что-то еще, но я уже её не слышал, мое внимание закрепил мистер Уолтерс. Было в нем что-то такое, что на весь урок заставило меня сидеть, не шелохнувшись. Я смотрел на него, как зачарованный. Его бархатный, спокойного темпа, голос прижал меня к своему месту, завязал на шее тугой узел и навсегда, клянусь, навсегда приковал меня к своему обладателю алюминиевыми цепями. С моей силой и физической подготовкой я бы мог спокойно разорвать оковы и сбежать, но… один его взгляд в мою сторону, когда мы с Фредом генерировали очередную глупость из-за его запинки, не позволил этого сделать. Весь урок я думал: что же случилось? Чтобы я, да на математике сидел, впитывая каждое слово, выпущенное из уст моего преподавателя? И понял.

Я бесповоротно, беспамятно, надолго, крепко и безнадёжно влюбился.

Но обо всем по порядку.

Привет. Меня зовут Джордж Фабиан Уизли, и мне семнадцать. Вместе с Фредом — своим братом-близнецом — я обучаюсь в обычный Лондонской старшей школе в классе с углубленной математикой. Я настолько не переношу учебу, что даже не помню название своего учебного заведения. Знаю только, что тут как и везде требуют безупречной сдачи всех экзаменов для получения GCSE*. Ох да, совсем забыл добавить, что я гей. С самого детства, гей до последней ткани сердца, до мозга костей. Все девчонки, все наши подруги доставались Фреду и другим моим братьям, я же всегда отмахивался от ненужного внимания, говоря, что мне это просто неинтересно. Знал лишь Фред, я даже позволял ему глупо шутить на эту тему в присутствии нас двоих. И никогда не обижался, он не делал это со зла или ненависти, просто прикалывался. То апрельское утро. День, когда я грезил тем, чтобы прогулять школу, стал для меня переломным. Честно признаюсь, я никогда не влюблялся в своих преподавателей, ведь они были либо стариками с маразмом, либо слишком уж слащавыми выпускниками Кембриджа, которые увольнялись сразу, как сталкивались с нашим классом, либо женщинами. Мистер Уолтерс, как я уже говорил, был мужчиной лет сорока, с иссиня-чёрными волосами, на которых лишь днем, когда в класс на пару коротких минут заглядывало солнце, была видна седина. И, провалиться мне под землю, это его не старило, скорее придавало возбуждающей зрелости.

***

— Ты шутишь? — Чувак, мне вот… — я искал подходящую отговорку, чтобы спровадить Фреда, оставшись в кабинете с математиком один на один, — вот дала мне в голову моча, хочу я выучить логарифмы. Не хочешь поддержать? — Ты, видно, сегодня действительно крепко стукнулся головой об автобусное сиденье, — он посмотрел на меня с неким упрёком, насмешливым осуждением, бесцеремонно пуская руку в задний карман моих джинс, чтобы выудить оттуда пачку сигарет, — найдешь меня в столовой, умник, — с этими словами он очень быстро затерялся в толпе, а странно, ведь его огненно-рыжую макушку обычно всегда легко можно было разглядеть. Убедившись, что Фред абсолютно точно ушел, не забыв у меня даже зажигалку, я скользнул вдоль стены и, быстро дернув дверь, тут же очутился в кабинете. — Мистер Уизли, полагаю? — Мужчина смотрел на меня, изредка моргая; я даже растерялся. — Просто Джордж, — заправляю за ухо прядь волос, двигаясь к столу, — мы в прошлом семестре проходили логарифмы, и знаете, меня прямо-таки осенило! Хочу взяться за ум и начать разбираться в этом всем. — Логарифмы, говорите… — какое-то время он полистал журнал, горько усмехаясь, — сплошные двойки у вас и вашего брата, мистер Уизли, — поворачивается на меня, своими серыми, словно сталь, глазами, пытаясь пробуравить мне во лбу дыру, — извините, просто Джордж. — Да… поэтому я к Вам и обратился, мистер Уолтерс. У меня сплошные двойки, я хочу все исправить и наверстать упущенное. За Фреда не ручаюсь, это исключительно моя инициатива. — В самом деле? — Утвердительно киваю, — Что же, если это действительно так, то приходите сегодня к четырём на факультатив. Вы, конечно, и так должны посещать его, но, можете считать, я вас приглашаю. Мне казалось, я не иду в столовую, я лечу. Все мысли вертелись вокруг одного единственного человека, который одним лишь своим появлением смог пробудить во мне столько всего, одновременно смешавшегося. — Вот и наш великий математик! — Фред встретил меня за нашим столом парой легких хлопков по спине, — Скажи, ты действительно собрался взяться за учебу или хочешь оседлать этого симпатичного математика? — Фред! — Я почувствовал, как порозовели уши. (Спасибо шевелюре, никто не заметит этого). — Ты вообще больной? — Не пойми меня неправильно, просто… — Обычный интерес к предмету, — бурчу себе под нос, роясь в сумке, чтобы найти свой обед, — вот ёбнуло что-то в голову, хоть убей, учится захотелось. — Ладно, братишка, прости, я все не так понял, — он виновато улыбается, пожимает плечами и поворачивается на девяносто градусов к соседнему столу, вовлекая здешних девчонок в беседу, надеясь, что сможет одну из них заманить на свиданку в эти выходные. И что-то в его словах ведь было правдой… Я хотел быть с этим мужчиной, хотел, чтобы он смог разделить мои теплые чувства, хотел знать о нем все, чтобы он доверял лишь мне. И пусть пока что это не так, но я из шкуры вон вылезу, чтобы осуществить задуманное. Обед прошел, как всегда шумно. Все вокруг гудели, смеялись и обсуждали свеженькие сплетни. Десятиклассницы за моей спиной позволили себе пустить пару шуток в сторону сексуальности мистера Уолтерса, на что я старался не обращать внимания, погружаясь во вкус холодного бутерброда. Фреду удалось забить себе свиданку на вечер пятницы, даже спросил, не присоединюсь ли я, на что я ответил, что меня теперь ждет математика. Неужели моя жизнь теперь крутится вокруг того, что я ненавижу каждой клеточкой тела? Учеба. От одного слова кишки скручивались, а к горлу подступала желчь.

***

Я изо всех сил старался не уснуть, крутя между пальцев шариковую ручку. — Ты делаешь это не для себя, ты делаешь это для любви, — яростно шептал я себе каждый раз, когда чувствовал приступ отвращения ко всему, что происходило. И, знаете, помогало. Мистер Уолтерс все расхаживал вдоль старой, обшарпанной доски, рассказывая какую-то ерунду для ботанов. Мне даже показалось, что он говорит на немецком, но… нет, к сожалению, на английском. Докатился! не понимаю родного языка. Звонок прозвенел резко, протрезвонив две секунды, вместо пяти обычных, по всей видимости, и вахтерша заебалась уже сидеть в этом месте. Я быстрее всех собрался и уже поднялся с места, как столкнулся с глазами преподавателя. — Мистер Уизли, задержитесь. Еще минут десять в кабинете математики и я попросту свихнусь, но… — Что-то не так? — Вы совсем не концентрируетесь на работе, — готов поклясться, что видел, как он проводил девчонок взглядом, после скрещивая руки на груди, — ты не слушал меня буквально весь час. — Слушал, сэр, правда, просто… — все гениальные и наиглупейшие отговорки тут же улетучились, я почувствовал себя тупым. — Джордж, я не хочу насильно тянуть тебя по предмету, который тебе не нужен, — он вздохнул, стаскивая с носа очки; его голос становился все более тихим, уставшим и… убаюкивающим, — давай так: если ты за неделю не получишь хотя бы двух троек за тесты, честными знаниями заработанные, мы распрощаемся. — Получу, — О ГОСПОДИ, — я выучу все, что скажете, мистер Уолтерс, даю Вам слово! — Хорошо, — выдвинув ящик стола, мужчина положил передо мной толстенную зеленую книгу, — возьми. — Че это? — Я взял книгу, предварительно стряхнув с неё метровый слой пыли, и поднял к лицу. — Все, что ты должен будешь выучить до июньских экзаменов, — его рука внезапно коснулась моей, — удачи, мистер Уизли, — нашли взгляды снова пересеклись, и я вдруг ощутил острое ощущение, возникшее внутри желудка. Я хочу его поцеловать. — Я Вас не подведу. — Я верю тебе, — он улыбается, устало, но все же прекрасно, — у тебя всегда есть возможность отказаться. — Я Вас не подведу. Даже автобус не был таким мерзким. Я ехал, облокотившись на стекло, слушая какую-то песню, даже не помню, о чем она была, и все рассматривал свое запястье. Прикосновение учителя еще никогда не было таким приятным, будоражащим кровь. Тогда я решил для себя, что влюбляться не так и плохо, пусть даже в учителей. Уолтерс был довольно милым мужчиной; теплые чувства, наполнявшие меня до верху, окрыляли и раскрашивали все вокруг в яркие цвета; даже математика не казалась такой мерзотной, если рядом был такой учитель. Мой учитель. Мой.

***

— Математика? — Фред не успокаивался, — Джордж, да ты, видно, сдурел, если собираешься просирать за этим пустым делом все свое свободное время. Ты еще скажи, что литературу учить начнешь, чтобы я вообще в аут отлетел. — Чего ты прицепился? — Я еще больше сжался на постели, вчитываясь в, кажется, бессмысленные теоремы, стараясь хоть одно словечко удержать внутри головы, — Сказал же: моча в голову ударила. — Ну и придурок, — он кинул в меня подушку, — дай плеер погонять. — Отстань. — Дай плеер, прошу, — он цыкнул, — от твоей зубрежки плохо даже мне. Твои мысли гудят от этой математикой настолько сильно, что меня уже тошнит. Да и меня тоже. Ему удалось вымолвить мой плеер, поэтому он укутался в одеяло и отвернулся к стене, думая о чем-то своем. Личная жизнь — единственная тема, которую мы никогда не затрагивали, просто потому что не понимали друг друга. Билл — наш самый старший брат — давал Фреду «советы о любви» (я бы сказал, как угнаться за очередной мини-юбкой), а меня лишь хлопал по плечу и спрашивал, стоит ли у меня член. Уже даже не обидно, я все грожусь, что заставлю его проверить. В шутку, конечно, я бы никогда не подумал о брате в каком-то таком смысле. — Ну хоть кто-то из вашего бравого дуэта взялся за ум! — Услышав с утра от Фреда про мои занятия, мама прямо засияла. — А ты все думала, что мы дурачки? — Я сунул в рот гренку, не дождавшись ответа. Сегодня нет математики, да и я выучил всего одну теорему, но это не значит, что я не захочу заглянуть к Уолтерсу. Так, знаете, поболтать, пожелать хорошего дня.