Туше

«No Time To Die» Billie Eilish Душно. Ей было слишком душно. Духота окутывала ее, не давала вздохнуть, забирала последние силы. Спертый, подавленный, мертвый воздух. Она чувствовала себя мухой, застрявшей в душной комнате, желающей пробить своей же головой стекло, отгораживающее ее от свободы, от легкой манящей свежести, от промозглого ветра, от жизни. Только было некоторое отличие между мухой и девушкой. Все, что могла вторая, — это достаточно сильно скосить глаза, чтобы наблюдать за тщетными и оттого еще более усердными попытками маленького насекомого пробиться сквозь заляпанное толстое стекло, обрамленное оконной рамой с потрескавшейся белой краской. Девушка тяжело вздохнула, пытаясь сглотнуть нечто, напоминающее слюну, но во рту пересохло уже очень давно, а сил протянуть руку к граненому стакану на прикроватной тумбе она в себе просто не находила. В очередной раз она подавила в себе жажду и перевела взгляд на муху, не перестающую жужжать, за что девушка в глубине души ее ненавидела. Миллион раз ей казалось, что та замолкает, перестает махать своими крошечными прозрачными крылышками и наступает блаженная тишина. Каждый такой миг казался ей вечностью и моментом спокойствия, сокрушительно разбивающимся о новый взмах крыльев. Снова и снова. Раз за разом. За эту микросекунду ей казалось, что она успевает заснуть, увидеть сон, в ужасе открыть глаза и понять, что круг возобновился. Опять. Снова. В то же время девушка не хотела, чтобы муха выбралась, нашла лазейку в старой оконной раме. Ей нужен был хоть кто-то в этом молчаливом склепе, в который она пришла по собственной воле. Кто-то, вызывающий у нее хоть какие-то эмоции, кто-то, не просящий наигранной ободряющей улыбкой каких-то объяснений, кто-то в том же положении, что и она, кто-то, кто сам виновен в происходящем. Ценой этому являлось терпение бесконечного жужжания, но она была готова потерпеть. Осталось совсем чуть-чуть. Очередная ветка под сильным порывом ветра хлестнула по стеклу, чем на пару секунд отогнала проклятую навозницу от деревянной рамы. Лицо девушки озарило ярким светом, а где-то вдали раздались первые раскаты грома, и она с неподдельным интересом уставилась в окно, ожидая повтора. Она обожала грозу. Обожала дождь и запах, преследующий его по пятам, мокрый асфальт и желание посильнее укутаться шарфом. Обожала ноябрь с его пасмурной, мерзкой погодой, которую она находила очаровывающей и уютной. Она обожала Лондон. Лондон в ноябре. Лондон с его сильнейшими грозами и беспросветными ливнями, оставляющими после себя невероятную свежесть, так что девушке хотелось смеяться, кружась средь луж. Она любила часами смотреть на рябь Темзы, вдыхая запах тины и сырости каменной мостовой, кое-где поросшей мхом. И сейчас, уставившись в мутное, испещренное мелкими царапинами стекло, она желала только одного: распахнуть окно, ощутить первые капли дождя на своих щеках, вдохнуть поглубже влажный воздух и устремиться в сторону мостовой. Но она продолжала сидеть, полулежа на смятых подушках, и наблюдать, как муха, оправившись от грохота ветки, ударившей по стеклу, снова устремлялась к нему. Далеко не в первый раз она подавила кашель, как всегда, уже привыкшая, не обратила внимания на металлический вкус во рту, смахнула подступившую слезу. Издай она хотя бы подобие шороха, к ней тут же бы кто-нибудь примчался, подал тяжелый граненый стакан с желанной прохладной водой, взбил бы подушки и, скорее всего, открыл злополучное окно, но она не хотела, чтобы к ней хоть кто-нибудь приходил, чтобы спрашивали, как она себя чувствует, не нужно ли ей чего-нибудь. Нет, она просто хотела тишины, и максимум, который она могла выдержать, — жужжание. Но не всем желаниям суждено было сбыться. Те, кто говорил, что мечты обязаны приходить в действительность, самые лживые, а может, просто заблуждающиеся люди на свете. Мечты ничего не обязаны, они лишь плод извращенного человеческого воображения, и девушка поняла это уже очень давно. А потому она не слишком удивилась, услышав скрип половиц за дверью и увидев тонкую полоску желтого, почти желтушного света на стертом паркете. — Не спишь? — раздался тихий голос из образовавшейся щели между дверью и стеной с облетевшей краской, а затем показалась и копна густых, смольного цвета волос. — Какой ответ ты ожидаешь услышать? — прохрипела девушка, прикрывая глаза, чтобы притупить подступающую головную боль. — Если Гермиона Грейнджер продолжает язвить в такое-то время, значит, все нанятые ею врачи — тупоголовые идиоты. Ты живее всех живых! — он вскинул руки и оперся на металлическую решетку у изножья кровати. Вслед за ним показались две рыжие головы. Этого она и боялась. Боялась встретиться с их взглядами. Боялась увидеть в них жалость. Непонимание. Они никогда ее не поймут. Ее никто никогда не поймет. — Не смешно, — первые звуки ее голоса оказались настолько приглушенными, что Рон, не расслышав, наклонился через прутья изножья кровати, а Джинни ринулась к тумбе за спасительным стаканом с водой. — Прости, — по лицу Гарри скользнула тень боли. Смутившись, он поправил и так идеально сидящие очки. Ее раздражал их страх перед ней, смятение, но и отказать в понимании она им не могла. — Врачи сказали… — Джинни запнулась, прикладывая к пересохшим губам Гермионы стакан. — Три дня, — сделав глоток, намного громче сказала Грейнджер, стараясь не смотреть на лица друзей. — Да, — шумно сглотнул Гарри, сжимая прутья решетки. Ложь. Гермионе Грейнджер осталось пара часов, вечер — это ее предел, врачи даже не надеялись. Все же у нее имелась одна мечта, которая должна была исполниться. Она не хотела, чтобы ее друзья видели, как она испускает последний хриплый вздох, ее закатившиеся слезящиеся глаза, ее тишину жизни. Она зачаровала врачей и медсестер магловской больницы, внушив им свою волю. Скорее всего, это было последнее использованное ею заклинание. Заклинание Империус — весьма иронично, кто бы мог подумать, что последнее волшебство колдуньи светлой стороны будет принадлежать к темной магии. Это мысль вызвала у нее непроизвольную улыбку, и трое друзей, все как один, непонимающе на нее уставились. — Так будет лучше для всех. Для меня, — она ободряюще кивнула им. Гермиону забавляла вся абсурдность этой ситуации. Умирала она, и утешала тоже она, а вовсе не ее. — Гермиона, ты не… — Рон, — Гарри предупреждающе сжал его плечо, — мы это обсуждали. Это ее воля. Ее жизнь и ее решение. Мы обещали уважать его, не так ли? — он выжидающе посмотрел на Рона, тот еле заметно кивнул. — Хорошо… Гарри снова взглянул на Гермиону. — Как ты? Только давай без сарказма, а начистоту, — заметив ее насмешливо вскинутые брови, предупредил ее Гарри. — Ты просила нас попытаться понять тебя, понять твое желание не лечиться от магловской болезни, а спокойно умереть, как обычный человек, но тогда и ты попытайся понять нас, что мы в любом случае будем за тебя беспокоиться. И да, мне действительно важно услышать, как ты себя чувствуешь. Я хочу это услышать от тебя, а не от врачей, потому что я верю, ты не будешь заниматься бахвальством и врать. Сердце болезненно кольнуло, но она выдавила грустную улыбку. Она не будет врать. Нет. — Конечно, Гарри, ты прав, — Гермиона начала теребить сползшую молочного цвета простыню. — С чего начать? — она глубоко вдохнула и по очереди посмотрела в глаза каждому из троих друзей, стоящих напротив ее больничной койки. — Почти все время мне тяжело дышать, я то и дело кашляю кровью, мои легкие словно кто-то сжимает в кулак, я начинаю забывать, что значит, когда не текут слезы и глаза не слезятся, мне кажется, что я уже привыкла к постоянной боли в голове, шуму, который не исчезает оттуда, ей-богу, если я начну слышать голоса, я и этому не удивлюсь. Смирилась с сердцем, которое то и дело болит и так и норовит остановиться, и нет, вовсе не в романтическом плане, — она поймала осуждающий взгляд Джинни. — Но самое главное, меня не покидает одно-единственное чувство — чувство скорого финала, я умираю и ощущаю это каждой оставшейся живой клеточкой своего тела. Никому из присутствующих не удалось скрыть боль и отчужденность, но Гермиона не винила их. В день, когда она пришла к выводу, что не хочет лечиться с помощью магии, что готова встретиться с магловской смертью, она стала самой большой эгоисткой во всем мире. В какой-то момент она поняла, что дорога, по которой она шла, застыла у ее ног. И тогда дорога превратилась в реку, имеющую для Гермионы Грейнджер лишь один исход — смерть. Она запуталась. Она устала. Она больше не понимала, чем должна заниматься, что должна сделать, а главное, зачем. Жизнь прекрасна своей скоротечностью, и Гермиона поняла это уже очень давно: если миллион раз обманывать судьбу, нарушать правила игры под названием «жизнь» — играть становится скучно. Правила создаются вовсе не из принципов или желания кому-нибудь подгадить, нет, правила создаются, дабы началась интересная игра. Игра, в которой нужно быть достаточно умным и хитрым, чтобы остаться победителем. Гермиона проиграла, и не в ее принципах юлить. Жизнь одна, другого не дано. Если человек не справился с тем, что ему было отведено, значит, он плохой игрок, и что изменится, если дать ему второй шанс? Ничего. Долгие годы она беспрерывно падала и вот наконец набралась смелости, чтобы приземлиться. Убивает не падение, а приземление — общеизвестное суждение. Но когда человек примиряется с неизбежным, он становится самым настоящим злодеем. Все умирают. Это единственный факт, который нельзя подвергнуть сомнению, однако он почти что никоим образом не касается умирающего. Лишь запускает эффект домино, выбивая землю из-под ног поочередно у каждого близкого человека. В этот момент жертва становится антагонистом и главным эгоистом, ведь она просто уходит из жизни, а остальным мирятся с последствиями горечи и боли до самого конца. Теперь же Гермиона Грейнджер переставала быть простой овечкой, она становилась волком, чего нельзя было сказать о ее друзьях. — Скажите хоть что-нибудь, — Гермиона сама не заметила, как у нее навернулись слезы на глазах. Тишина. Они молчали. На их лицах читалось множество эмоций, но заметнее всех представлялась одна — разочарование в ней, в Гермионе, в лучшей волшебнице своего столетия, гриффиндорской принцессе и прочее, и прочее, и прочее. Разочарование. — Уходите. Все, как один, изменились в лице, вцепившись в прутья кроватного бортика, словно это гребаный спасательный круг и он им поможет. — Гермиона, не… — Я устала, Джинни. Придете вечером, — она промокнула глаза краем белой пижамы. Ее задело, что Рон незамедлительно покинул палату, даже не взглянув на нее, настолько она стала для него невыносима, вслед за ним ринулась Джинни, это не удивило Грейнджер: сестра Рона за все проведенное в палате время посмотрела на Гермиону дольше чем на секунду, наверное, лишь раз. Но Гарри... Гарри подошел ближе и сжал ее руку своей большой и теплой, она почувствовала мозоли от метлы на его ладонях, и это напомнило ей фееричные матчи по квиддичу, дурацкой игре, которые никогда не пропускала, она всегда приходила, чтобы поддерживать его, а он часто шел с ней в библиотеку, просто чтобы не оставлять одну, хоть и большинство раз бессовестно спал за столом, но Гермиона все равно была ему благодарна. Вот и сейчас его глаза светились теплом и искренней любовью. — Прости нас, — в его очках отразилась вспышка молнии, и Гермиона вздрогнула, отчего Гарри сжал ее руку еще крепче. Грейнджер вздохнула, проводя большим пальцем по его широкой ладони, и ее губы расплылись в улыбке, впервые за последние три месяца по-настоящему искренне. Она знала, что сейчас они прощаются, что она больше никогда не увидит добрых искрящихся зеленых глаз друга, никогда не увидит эту теплую и немного смущенную, неловкую, но оттого еще более искреннюю улыбку, эту копну непослушных темных волос, которые, к слову, давно не мешало бы подстричь. Никогда больше они не пройдутся вечером по берегу Темзы, не зайдут в их любимое кафе на Эбби Роуд, где каждую среду действует акция «Два по цене одного». Ей казалось, что и он это понимал, словно он думал о том же самом и давно раскусил ее ложь насчет оставшихся часов жизни. Она догадывалась, что он винит себя и всегда будет снова и снова перекручивать в голове этот день и многие до него, пытаться выяснить, в какой момент времени Гермиона стала так несчастна, почему он этого не заметил, почему она не попросила помощи, мог ли он что-то изменить? Нет. «Да», — подумает Гарри. — Все хорошо, — она постаралась запомнить каждую мелочь на его лице, каждую морщинку и каждую веснушку, чтобы сохранить этот образ в голове. Образ ее милого, доброго, верного Гарри. — Увидимся вечером, — такая сладкая ложь, так быстро слетевшая с ее губ. Он провел большим пальцем по ее щеке, ловя слезу. Она даже не заметила, как та пронеслась по коже горячей дорожкой. Гарри ушел, а она еще пять минут сидела в той же позе, что он ее оставил, храня тепло его рук и содрогаясь в безмолвном плаче, пока очередная ветка от сильного порыва холодного ветра не ударила по стеклу и она не вздрогнула, ловя отсветы молнии на стене. Гермиона не осознала момента, когда подалась назад и откинулась на подушки, все так же гипнотизируя стену, по которой метались бешеные тени ветвей дерева и то и дело отсвечивались серебристые вспышки молний. Если присмотреться, то становилось заметно отражение мерцающих капель на стекле. Иногда гром был настолько силен, что начинала содрогаться сама комната, а за ней и все предметы, включая и стакан, опасно стоявший на самом уголке тумбы. Гермиону всегда интересовало, что чувствует человек за пару часов до смерти. Она неоднократно читала и видела в кино, что умирающий словно оправляется от всех болезней, открывается второе, а точнее будет сказать, последнее дыхание, он преисполняется силами, вводя в заблуждения близких и врачей. Организм будто регенерирует, дарит надежду, временное облегчение. Но она этого не чувствовала. Не чувствовала себя отдохнувшей, выздоровевшей, готовой жить на полную катушку, свернуть горы, не чувствовала бурлящего заряда энергии в себе. Только боль. Как и всегда. Боль и она — два старых приятеля, дополняющих друг друга. Ее даже обижала вся обыденность такого момента. Где же картинки жизни, проносящиеся перед ней? Где разочарование от ограниченности времени, от неисполнившихся мечтаний? Где свет в конце туннеля? Сколько раз Гермиона слышала эту фразу по телевизору, но все, как всегда, оказалось не более чем плодом человеческого воображения. И все же ей хотелось добавить немного драматизма, она заслужила это — небольшое жалостливое шоу. Гермиона Грейнджер перевела взгляд на потолок, ловя краем уха приближающееся жужжание. Она уже приготовилась к тому, что муха попытается обосноваться на ее лице и Гермиона сможет наконец-то разобраться с ней, но невыносимый писк стих, а в следующий раз раздался высоко у окна. Грейнджер устало прикрыла глаза, стараясь воспроизвести в своей памяти по-настоящему яркие моменты. Моменты, в которых она помнила себя счастливой. Да, безусловно, она обладала целой коллекцией светлых теплых воспоминаний с Гарри, но они не согревают в час отчаяния. Напротив, они лишь усугубляют ситуацию, топчут на мелкие осколки слетевшие розовые очки, доставляя бо́льшую боль и печаль, чем если бы их вообще не существовало и она была бы совершенно одна на всем белом свете. Гермиона горячо любила Гарри, но он не мог сделать ее счастливой, только приукрасить ее серую жизнь, на время отвлечь от всепоглощающей душевной боли, но не выжечь из ее жизни. Снова и снова в ее мыслях распахивались искрящиеся весенне-зеленые с горчичными крапинками глаза, смотрящие на нее с такой заботой и любовью, что ее сердце начинало щемить так, словно кто-то раз за разом втыкал в него нож, а затем вел вниз, стараясь его разорвать на части. Но лучше этот взгляд, чем то и дело проскальзывающий льдисто-графитовый, отчего Гермиона невольно начинала содрогаться мелкой дрожью. В очередной раз по ее телу пробежали мурашки, а затем темные длинные ресницы затрепетали, скрывая от Грейнджер этот темный свет, излучаемый человеком, которого она знала больше и меньше, чем ей хотелось бы. Она устало потерла переносицу, молясь о том, чтобы это все поскорее закончилось.

***

Он уже перестал молиться Мерлину, надеясь, что эта лестница когда-нибудь закончится, видимо, тот послал его к чертям. В миллионный раз прислонившись к стене, мужчина подумал об идиотизме маглов, их беспомощности и элементарном маразме — больница с девятью этажами. После третьего он думал, что начал видеть свет в конце туннеля, к пятому задался вопросом, как он вообще квиддичем занимался в школе, к седьмому он уже не мог думать, его астральная проекция определенно покинула тело этажа так три назад. Мужчина тяжело выдохнул, смахивая светлые пряди со вспотевшего лба, и, поудобнее перехватив правой рукой трость с серебряным набалдашником в виде змеи, продолжил подъем. На этаже оказалось пусто, и он без проблем прошел к палате номер триста тринадцать, не в первый и явно не в последний раз морщась от убогого убранства здания. Под его ногами заскрипели половицы, и он услышал новый раскат грома: по его воспоминаниям, такой сильной грозы не было уже год, но этой осенью Лондон решил по-настоящему отличиться, провидцы предсказывали выход реки из берегов: кажется, Отделу по борьбе с магловскими миникатастрофами будет очень весело на этой неделе. Эта мысль развеселила мужчину, так что уголок его рта дрогнул в некоем подобии улыбки. Он попытался выровнять сбившееся дыхание, поднося руку, затянутую в черную кожаную перчатку, к дверной ручке. Дверь мгновенно отреагировала и с визгом расстроенной скрипки отворилась, проливая свет в сумрачное помещение. — Малфой?! — раздался удивленный голос со стороны кровати. — Грейнджер, — слегка кивнув, сдержанно ответил тот, закрывая за собой деревянную дверь, с которой моментально посыпалась краска. — Что ты здесь… — Гермиона попыталась приподняться на подушках, чтобы сесть. — Удивлена? Это было мягко сказано, на ее лице читался немой ужас, она застыла всем телом и смотрела на него широко распахнутыми глазами. — Только если ты решил продемонстрировать мне свои умения преуменьшать очевидные факты, — она прислонилась спиной к изголовью кровати и, наконец сумев справиться с шоком и распахнутым в удивлении ртом, бросила на него истинно грейнджеровский серьезный допытывающий взгляд. — Не умничай, тебе это не всегда к лицу, я много раз тебе уже повторял, — стряхнув невидимые пылинки с рукавов своего черного утепленного пальто, он двинулся к одной-единственной в этой комнате кровати. Но и двух шагов не сделав, он резко дернул набалдашник трости, и из вытащенной палочки вырвался тонкий серебристый луч, устремившийся к потолку. Секунда, и в комнате наступила мертвая тишина, настолько ощущаемая, что они оба слышали удар маленького тельца о деревянный пол. Он в упор смотрел в глаза Грейнджер, пытаясь выловить хоть какую-то эмоцию, хоть что-то, за что мог ухватиться и не пожалеть о своем приходе сюда. Но она не проронила ни звука, лишь хмуро глядела в ответ, а в ее кофейных радужках то исчезали, то снова появлялись золотистые крошки — только так он мог убедиться, что время не застыло на месте. Драко не знал, куда себя деть, вся эта ситуация начинала доходить до абсурда, ему ничего не стоило сделать еще шаг и наконец-то опуститься в коричневое вельветовое кресло, но он элементарно не мог сдвинуться с места под ее давящим тяжелым взором, как будто Грейнджер видела его насквозь, считывала все его мотивы и мысли. Ему казалось, что он сгорит дотла, если отведет глаза, но и продолжать не моргать он тоже больше не мог. — Ты что, бегал? — наконец Гермиона прервала тишину, запустив течение времени. Все словно ожило, Драко вновь услышал завывающие порывы ветра за окном, удары дерева о стекло и заметил ее тяжелое дыхание, хоть она явно пыталась это скрыть, то и дело задерживая воздух в легких, чтобы не слишком часто делать глубокие вдохи. На ее лице появилась грубая усмешка, и она проскользила взглядом от его кожаных дерби до поднятого воротника пальто. Лишь задержалась чуть дольше на трости его отца и, осознав это, быстро подняла глаза на лицо Малфоя. — Поднимался по лестнице, — Драко прислонил трость к подлокотнику кресла и развалился в нем, закинув ногу на ногу. — Что, лифт для тебя слишком по-магловски? — Грейнджер скрестила руки на груди и приподняла левую бровь. Лифт. Здесь был лифт. Гребаные. Мерлиновы. Панталоны. — Десять очков Гриффиндору, Грейнджер, я скорее нарушу закон о запрете на использование магии при маглах и взлечу на этот этаж, чем залезу в этот подвижный гроб, — он грубо выплюнул последние слова, сверкнув графитовыми глазами. — Как скажешь, — она безразлично пожала плечами. В этот момент очередная молния рассекла асфальтовое пасмурное небо, отражаясь в изумрудных глазах змеи на трости Малфоя, так что по лицу Гермионы проскользнул малахитовый отсвет. — Выходит, ради меня ты преодолел аж… — она наигранно по очереди загнула пальцы, подсчитывая с серьезным выражением лица число, которое ей и так было прекрасно известно, — девять… девять этажей! — Грейнджер в невинном ужасе уставилась на него. Малфой услужливо улыбнулся, закатив глаза. — Для умирающей ты слишком язвительна, — обвиняющим тоном проговорил он, словно еще одна секунда и она будет должна подскочить с кровати и признаться, что все это неуместная, глупая шутка, ведь она — Гермиона, а у нее всегда было отвратное чувство юмора. Она раскроет все карты и расскажет, что просто жаждала внимания и ничего больше, что она абсолютно здорова, а ее потрепанный вид со впалыми щеками, сильно выступающими ключицами, покрасневшими и слезящимися глазами, синяками под ними и тяжелым, хриплым дыханием не более чем иллюзия, фокус, магия, обман, уловка — не суть важно, главное, все это неправда. Ведь Гермиона Джин Грейнджер просто не могла умирать от глупой магловской болезни. — Ты удивишься, но ты не первый, кто говорит мне подобное сегодня, — она лучезарно улыбнулась, но взгляд ее оставался сосредоточенным, ловящим каждое его движение. — Меня сложно удивить, ты же знаешь, — сухо ответил он, медленно стягивая кожаные перчатки поочередно с каждого пальца. — Раньше у меня получалось… — намного тише проронила она, расслабляя мышцы в спине и немного сутулясь. Драко не знал, что можно было ответить на такую фразу. Да, Грейнджер не раз его удивляла, поражала, заставляла снимать перед ней шляпу, трепетать от одного лишь ее движения бровью, но не мог же он ей все это сказать. Уже не мог, еще не мог. Снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь шумом дождя да ветра. — Так это правда? — что-что, а переводить тему он умел отлично. — М? — изображая непонимание, удивилась Гермиона. — «Героиня войны решает встретить магловскую смерть», — он торжественно взмахнул руками, изображая появление заголовков в воздухе. — «Грейнджер выбирает маглов!», «Избранный довел свою бывшую подружку до смерти!», «Рак vs Гермиона Джин Грейнджер», «В Хогв…» — Хватит! — ее глаза пылали диким необузданным огнем. Еще фраза, и она бы точно врезала ему, несмотря на всю ограниченность сил. Гермиона запрокинула голову, оголяя лебединую шею, и глубоко втянула носом, давясь подступающими слезами и кашлем. — Значит, это правда… А я все ду… — Я не жду от тебя понимания, — перебила его Грейнджер, зачесывая рукой волосы назад. — Говори, зачем пришел, и проваливай! Уголок его рта дернулся наверх, и Малфой подался вперед, опираясь на колени локтями и кладя поверх голову. — Как зачем? Разумеется, чтобы повидаться с тобой, — растягивая гласные в излюбленной манере, он наблюдал за ее реакцией. — Повидался. Счастлив? Так проваливай! — она обхватила себя руками и гневно уставилась на него. — Счастлив? Да я в гребаном экстазе, Грейнджер, — скалясь, съязвил он. Малфой еще с минуту помолчал, наслаждаясь тем, что вывел ее из себя, а затем задал вопрос, который мучил его многие годы: — Неужели ты стала такой несчастной? Что стало с той неунывающей гриффиндоркой, пережившей войну? Ты на полном серьезе хочешь умереть? Ты ведь знаешь, что для людей, владеющих магией, выбирать магловскую смерть и не пытаться от нее излечиться сравнимо суициду? — он с отвращением поморщился в очередной раз, подмечая все дефекты ее тела, образовавшиеся из-за болезни. — Я же сказала, я не прошу тебя меня понять, — сквозь зубы процедила Гермиона, видимо, ей не раз приходилось повторять эту фразу за последнее время. — Просто оставь меня. Давай иди, тебя ведь еще ждет длительный и изнурительный спуск вниз. Если хочешь добраться до выхода из больницы до темноты, то пора выдвигаться в путь: девять этажей — это тебе не шутки, — она злобно оскалилась, заправляя выбившуюся из хвоста прядь за ухо. Драко тихо усмехнулся, покачав головой, и откинулся обратно на спинку кресла, сцепляя руки за головой, так что его пальто натянулось на нем. — Ладно, я понял — ты не в настроении, я умный мальчик, — протянул Малфой. — Вот так новость. — Как твоя жизнь, мисс Грейнджер? Или, быть может, «миссис»? — он вытянул ноги под ее кровать, при этом намеренно задев сползшее одеяло, вызвав у нее злобный огонь в глазах. — Я больна. Я умираю. И нет, я не «миссис», доволен? Теперь уходи. — Значит, не «миссис»… А что так, не нашла спутника, отвечающего твоим чрезмерно завышенным стандартам? — невинно спросил Малфой, разглядывая ногти на правой руке. — С чего ты взял, что это у меня завышенные стандарты? Может, это парни, окружающие меня, больше смахивают на глупых герлскаутов, чем на настоящих мужчин? Драко удивленно взглянул на нее и, поперхнувшись смехом, перестал его сдерживать, заставляя и ее невольно улыбнуться. — Да-а, Грейнджер, я и забыл о твоем комплексе «я мисс совершенство», но спорить не буду, герлскаутов и правда развелось много… Вокруг тебя как минимум два крутятся, — поймав ее недоуменный взор, пояснил: — Ну знаешь, черноволосая такая да рыжеволосая… — он задорно подмигнул ей, на что Гермиона лишь устало потерла переносицу. — Ну а что насчет тебя, раз ты не собираешься уходить и тебе так приятна моя компания, счастлив? — тяжело вздохнув, она опустила голову на подушки и повернулась к нему всем корпусом. — Да, — слишком быстрый ответ. Слишком. И они оба это заметили. Гермиона поудобнее устроилась среди белых подушек, ожидая продолжения и подробностей. — Мне тридцать два, я богат, красив, умен, у меня высокая должность в Министерстве, сыну недавно исполнилось три года, у меня идеальная любящая семья, о чем еще можно и нужно мечтать? — отлично отрепетированная речь. Речь в стиле Драко Малфоя, она не раз слышала ее. — Так ты женился? — Гермионе больно кольнуло в сердце, и в этот раз она не могла с уверенностью сказать, что это из-за рака легких. — Да, пять лет назад. Тихая, но элегантная свадьба. Мэнор благоухал цветами, Астория просто помешана на них, — он едва заметно усмехнулся. — Я рада… — Гермиона грустно улыбнулась, давя в себе подступившие, совершенно не нужные ей сейчас слезы. Ведь чего она ожидала? Столько воды утекло с их последней встречи, но все равно не могла повлиять на эмоции, которые вызывал его ответ, хоть и в глубине души не совсем искренний, но не менее болезненный для нее. — Значит, подрастает очередной Малфой, который будет терроризировать всю школу? — продолжила она, гипнотизируя глазами набалдашник трости: голова змеи выглядела настолько правдоподобно, что создавалось впечатление, что если Грейнджер прикоснется пальцем к ее клыку, то уколется до крови. — Я не терроризировал всю школу, — немного уязвленно отметил Драко. — Ну да, конечно, всего лишь всех, кто был не похож на тебя, — проворчала Гермиона, перегибаясь через край кровати, чтобы поднять часть одеяла с пола. — Я прекрасно помню эту твою походку по коридору школы, так что плащ развевался, подобно движущимся теням. Знаешь, иногда мне казалось, что ты используешь специальное заклинание, чтобы полы твоей мантии так и летали вокруг тебя. Она изумленно подняла глаза на хохочущего Малфоя, и в очередном приступе смеха он прикрыл веки так, что его черные ресницы затрепетали по бледной гладкой коже лица. По ее телу пронеслась волна мурашек, и она зачарованно уставилась на него. — Знаешь, Грейнджер, ты первая, кто раскусил меня, — все еще смеясь, прохрипел он, вырывая ее из задумчивого состояния. — Серьезно? — отвлекаясь от его ресниц, она скривилась, получив в ответ кивок, за которым полился новый приступ веселья. — Позер, — фыркнула Гермиона, закатывая глаза. Драко невинно развел руками, продолжая лучезарно улыбаться, сверкая белоснежными зубами. — Туше, Грейнджер.