Туше

«All the good girls go to hell» Billie Eilish 3 сентября 1996 Дорогой дневник, Так, я не девчонка и мне не пять лет, чтоб писать подобным образом. Просто кусок бумаги, которому я решил излагать свои мысли и эмоции. Зачем я это делаю? В душе не ебу. Просто потому что. И я не обязан объясняться перед листом пергамента. Что ж, приступим… Что вообще обычно люди пишут в таких вопросах? Все говорят, что выражение своих чувств на бумаге помогает разобраться в самом себе и отпустить ситуацию — спорный момент, одно уже то, что я решился поболтать с самим собой посредством бумаги и чернил, говорит о том, что со мной что-то не так. А со мной и правда что-то не так. Я не в порядке, моя семья, мой дом и Темн Нет, нет, нет — некоторая информация и для тупой бумажки конфиденциальна. Я точно знаю — его глаза и уши повсюду. Я точно знаю… Сегодня мне пришло письмо от матер Снейп сказал, что Дамблдор Сегодня нам выдали расписание на семестр. И, о Мерлин, каждая вторая пара с гриффиндорцами. Всеобъемлющее спасибо, старуха МакГонагалл! Клянусь, если я сегодня увижу еще хоть один красный галстук, я точно выйду в окно. Нос Поттера зажил быстрее, чем хотелось бы. Насколько я знаю, полоумная Лавгуд оказала ему первую медицинскую помощь. Удивлен, что она вообще не удалила ему все хрящи из носа, вот что было бы по-настоящему забавно. Увы, не повезло, мир как будто исчерпал все свое чувство юмора… Зато Грейнджер сегодня отличалась. Естественно. Как и всегда. Не прошло и пары, чтобы я не слышал ее ответы. Зачем. Блять. Постоянно что-то говорить? Я действительно не понимаю, почему нельзя просто немного помолчать. В классе есть преподаватель, он что-то там несет, зачем перебивать, зачем задавать вопросы и сотрясать воздух своим мерзким писклявым голосом? Видимо, она просто в восторге от «мелодичности» его звучания и хочет перерезать ушные перепонки каждому несчастному забредшему в одну аудиторию с ней. Что ж, мир нашему праху, видит Мерлин, мы все были бойцами и не заслужили такой жестокой смерти. В столовой она что-то активно объясняла рыжему аборигену, решившему, что засунуть две куриные ножки в рот — отличная идея. М-да. Десять очков Гриффиндору. Сногсшибательная гениальность, только Пэнси и смогла скрасить сегодняшний вечер — она раздобыла где-то бутылку огневиски, думаю, я еще услышу сегодня истеричное визжание Блейза. Да поможет слизеринцам Дафна и угомонит его. Аминь. Д.М. P.S. Я не знаю, зачем тут подписался.

***

6 сентября 1996 Я давно ничего не писала здесь. Мне кажется, что прошло уже сто лет с того момента, как открывала этот дневник. Кажется, последняя запись о том, как Гарри приехал в Нору. Что ж, это воистину было неожиданно, но с тех пор ничего особенного не происходило в моей жизни, и у меня не находилось нужды о чем-то выговариваться, да и признаться, я что-то совсем забыла об этом блокноте. А сейчас копалась в вещах, и он вывалился прямо мне в руки. Я подумала, это знак, нужно что-нибудь написать. Но правда в том, что писать-то не о чем… Начался новый учебный год в школе чародейства и волшебства Хогвартс. Да, думаю, что стоит начать именно с этого… Теперь я шестикурсница. Как и в прошлом году, я староста, но теперь всей школы, моим напарником стал Блейз Забини, и, честно сказать, я этому рада, из всех слизеринцев он всегда нравился мне больше всего, ему как будто плевать на все, что не касается его напрямую, и это… Кажется, это меня успокаивает. Он не смотрит на меня как-то иначе, нежели на своих однокурсников, несмотря на то, что его лучший друг — Драко Малфой… Блейз вежлив и помнит о своих обязанностях старосты, даже начал кивать мне в школьных коридорах, и это не может не вызвать у меня уважение. Да, Блейз Забини определенно может удивлять. Гарри часто улыбается и почти всегда эти улыбки фальшивые. Он говорит, что в порядке, но я вижу, что он не спит ночами, думаю, его не отпускает смерть Сириуса… Признаться, даже у меня спустя столько времени наворачиваются слезы. Да-а, давненько этот дневник не пробовал на вкус мою скорбь и боль. Я так хочу помочь Гарри, но, Боги, если бы я знала как. Надеюсь, мы сможем поговорить об этом завтра по пути в Хогсмид, как раз и Рона не будет рядом. Да, дневник, не удивляйся, Рональд Уизли уже успел попасть в передрягу, и завтра он будет весь день отбывать наказание у Филча, но об этом позже. Возвращаясь к Гарри: он не слишком любит откровенничать при Роне, может, это очередная мальчишеская заморочка, вроде «не показывай свою слабость», а может, и что-то другое, но факт остается фактом — при Рональде мне не поговорить с Гарри по душам. К тому же он еще больше одержим идеей, что Малфой — Пожиратель смерти. Даже не знаю, как это прокомментировать… Во-первых, зачем этот хорек вообще сдался Волан-де-Морту — это же бред. Во-вторых, даже у этого самовлюбленного слизеринца есть некоторое подобие головы на плечах, которая остановила бы его от этого… Я надеюсь… У нас почти каждая вторая пара сейчас проходит со змеиным факультетом, и не скажу, что Малфой выглядит как-то иначе. Все такое же лицо, словно его сейчас стошнит, и, конечно же, Снейп спустил ему тот факт, что он разбил Гарри нос и собирался отправить его обратно в Лондон, благо Луна делала обход и заметила его. А вот вправлять ему нос самостоятельно было излишней мерой, кажется, он у него теперь по утрам все время заложен. Надо будет не забыть отправить его к мадам Помфри… Так вот, Драко Малфой. Иногда мне кажется, что я чувствую его взгляд на себе, словно он хочет прожечь меня, но, когда я оборачиваюсь, он либо разговаривает с кем-то, либо его и вовсе нет. Возможно, у меня паранойя… Тем не менее... Что мне точно сегодня не показалось, так это очередное подтверждение, что главный слизеринский шут — абсолютный мудак! Казалось бы, шестой курс, в следующем году мы и вовсе выпускаемся, любой уже должен был повзрослеть, но куда уж до этого слизеринскому «принцу»?! Действительно. Меня ничуть не подвергнет в шок, если этот парень с комплексом Бога думает, что солнце встает по утрам и птицы поют исключительно ради него. Сегодня перед началом третьей пары мы с Роном стояли в коридоре рядом со школьным двором в ожидании Гарри, кажется, он ходил к Дамблдору. В школе резко похолодало, солнце заволокло облаками. Дементоры? Если бы. Драко Малфой шел самоутверждаться и питаться страхом невинных первокурсников. Полы его мантии развевались подобно сгусткам тьмы, он шел словно под ритм музыки, известной только ему и окружавшим его слизеринцам. Я чуть не осела на пол, заметив, как все начали расступаться перед ним и его свитой, словно он гребаный Бог, сошедший с пантеона к нам, несчастным простым смертным. На него боялись посмотреть, все, как один, опустили взгляды и старались сильнее вжаться в каменные стены школы. Кажется, Пэнси толкнула какого-то пуффендуйца, решившего перебежать перед ней дорогу, после чего по коридору пронесся заливистый смех Тео Нотта, но всего этого я словно не замечала, я лишь отчетливо ощущала его взгляд. Драко Малфой прожигал меня своими дымчатыми глазами, в которых определенно начиналась буря, ведь я не пала ниц, да как я могла посметь?! Все происходило за считанные секунды, его глаза, стремительно приближающиеся, в которых одна эмоция, наталкиваясь на другую, сменяла предыдущую, и, могу поклясться, я заметила среди них удивление и… смятение… А затем его хищную улыбку, и вот ремень моей сумки трещит по швам, а ему под ноги рассыпаются тяжелые учебники, через которые он стремительно перешагивает, не забывая пнуть уцелевшую баночку с чернилами, так что та больше таковой не являлась. Мне не нужно видеть себя со стороны, чтобы понять, какое выражение лица у меня тогда вырисовывалось. Первой моей мыслью было ударить по нему Конфринго, чтобы каждый светлый волос на его теле воспламенился, подобно спичке, и сжег Малфоя заживо! Вторая мысль — «Я староста. Мне не следует так поступать. Даже если очень хочется». Зато Рона никакие обязательства не связывали. Секунда, и хорек на земле. Еще одна — у Рональда по лицу стекает кровь. А в следующее мгновение Драко Малфой как ни в чем не бывало отряхивает свою черную дорогую мантию, улыбаясь одним краешком рта, Снейп же трясет Рона за волосы, вычитая тридцать очков с Гриффиндора, и отправляет Уизли на отработку наказания в эту субботу к Филчу. Только все это происходило мимо меня, я лишь видела Блейза, ушедшего намного дальше своих друзей и по-свойски приобнявшего Дафну Гринграсс. Оба устало закатили глаза, после чего блондинка отвернулась. Забини кивнул мне, усмехаясь, и двинулся дальше по коридору, шепча что-то на ухо своей девушке. И лучше бы этого не было, но я видела лицо Малфоя, его самодовольное бледное лицо, пряди, небрежно спадающие вперед, выбившиеся из некогда до тошноты идеальной прически, серые омуты, в которых клубился черный дым и плескались озорные золотые искры. Я до сих пор слышу его тихое шипение «Нужно было отходить в сторону, грязнокровка». Мудак. Мерлин мне свидетель, я бы все отдала на свете, лишь бы стереть эту ухмылку с его бледного лица и выцарапать эти глаза, которые неотрывно прожигали мои, казалось, он даже перестал моргать. Если он собой представлял насмешливую расслабленность, то во мне же все говорило о жажде кровопролития. Я бы очень хотела, чтобы однажды мой взгляд, гарантирующий расправу, приснился ему в качестве кошмара, чтобы мой взгляд его преследовал, но, скорее всего, ему просто плевать, и он забыл об этом происшествии уже через три минуты после всего вышеописанного. Не только Рон повелся на провокации слизеринцев, всего через каких-то пятнадцать минут мы с ним, не дождавшись Гарри в коридоре, сидели в кабинете (да, я уже починила свою сумку, в такие моменты я больше всего радуюсь, что являюсь волшебницей), урок начался, и нашему факультету грозило очередное лишение баллов за опоздание Гарри, но, не дойди он до лекции профессора МакГонагалл, было бы еще хуже… Намного хуже. Гарри опоздал на пять минут, и, кажется, профессор даже не обратила на это внимания, но, когда он проходил мимо второй парты, Пэнси Паркинсон сделала очень взрослый и женственный поступок, определенно заслуживающий уважения и несомненно аплодисментов — она выставила Гарри подножку, о которую он, конечно же, зацепился и феерично полетел вперед. Более громкий смех со стороны Слизерина я слышала лишь однажды: в прошлом году во время матча по квиддичу, когда Рон упал с метлы (будет честным признать, что это и правда выглядело забавно, мне стоило огромных усилий держать лицо). В свою же очередь разгневанный и смущенный Гарри, поднимаясь с колен, намеренно снес все вещи Пэнси, лежащие на краю ее стола. На самом деле, пока я это пишу, я не могу перестать смеяться, это нужно было видеть самому, такое не передать словами. Злобная усмешка Паркинсон, сменяющаяся ошеломлением, Гарри, драматично извиняющийся перед ней и театрально кланющийся перед тем, как сесть за парту позади меня, присвистнувший Блейз Забини и улюлюкающие Теодор Нотт и Симус Финниган, изумленное лицо профессора МакГонагалл. Кажется, она даже перестала моргать и замерла, подобно мраморной статуе, охраняющей вход в замок, и его взгляд... Взгляд Драко Малфоя, прожигающий меня справа. Понятия не имею, чем опять я заслужила такое внимание, казалось бы, в этом акте главными действующими лицами являются Пэнси и Гарри. Тем не менее он испепелял взглядом именно меня, и мне стоило больших усилий не повернуться к нему и не врезать. Опомнившись, профессор сняла по пять очков с каждого факультета и велела двум учредителям хаоса прийти на отработку в понедельник. Придется провести очередной ликбез для Гарри по поводу адекватного поведения во время наказания, потому что в прошлом году одно такое совместное отбывание с Ноттом вылилось Гарри, если мне не изменяет память, еще в семь дополнительных часов… С Паркинсон ему такое точно не пережить… К сожалению, после всего произошедшего урок нормально так и не продолжился, кто-то постоянно отвлекался, то тут, то там слышались смешки, после чего профессор с тяжелым вздохом отпустила нас пораньше, хотя мы даже недопрошли первую тему лекции, но контрольную она, конечно же, не перенесла… Сегодня вечером я за книгами, как в старые добрые времена… Как ни странно, эта мысль заставила меня улыбнуться, давно у меня не было длительных поздних посиделок с пергаментами, изумительным запахом старых книг, догорающих свеч и блаженной тишиной… В очередной раз сегодня убедилась, что в глубине души мы все все еще дети. Да, назревает война, но каждый из нас еще не поборол в себе внутреннего ребенка, не избавился от старых замашек и привычек, и мы не перестали смеяться по пустым мелочам, разыгрывать глупые сражения между факультетами. Да, нас должно перестать это заботить, ведь близится война, и, только объединившись, мы сможем одержать победу в ней, но как я уже сказала, мы все еще дети в душе, должны ими быть, однако, боюсь, на такую роскошь остается все меньше и меньше времени… P.S. Драко Малфой все равно мудак.

***

9 сентября 1996 Гермиона Джин Грейнджер. Это какой-то атас. Я даже не знаю, что тут сказать. «Пиздец» и развести руками. Ее взгляд… Блять, я его уже боюсь, он мне везде мерещится. Нет, я серьезно. Мне все время кажется, что она следит за мной, словно она идет рядом или сидит за одной партой, а в столовой я — главный объект ее внимания, но когда оборачиваюсь проверить, так ли это, угадай что? Нет, нихуя, не стоит, не сидит она рядом со мной, не пялится через всю столовую, порой ее вообще нет в обеденном зале. Я параноик? Сегодня в душе после тренировки по квиддичу я на секунду прикрыл глаза, и что ты думаешь, кусок пергамента, претендующий на право стать личным дневником? Она предстала перед моим взором. Все тот же свирепый взгляд, как и три дня назад, после того как я порвал ей сумку. Черт, да лучше бы я этого никогда не делал, лишь бы не видеть ее кофейных радужек с медовыми крапинками, в которых гнев рос стремительнее, чем налоги при Фадже. Я параноик. Мне все это кажется. Но главный вопрос — «почему?!» Почему я везде вижу Гермиону Грейнджер, почему я начал замечать ее везде и хуже всего — отмечать, что ее где-то нет? Да, все давно уже поняли, что она далеко не самая страшная девушка на потоке, кажется, она наконец-то нашла давно утерянную расческу, я бы написал благодарственное письмо тому, кто поспособствовал поискам, да боюсь, он давно пал смертью храбрых под ее без преувеличений убийственным взглядом. Я вот чего не пойму: только мне так жутко от него или всем остальным тоже, но им страшно и стыдно в этом признаться? Надо будет расспросить Забини о том, каково ему с ней на совместных патрулированиях. Может, они дежурят по разным коридорам, а он, как Персей, ходит с зеркальцем… Я идиот? Блейз сказал бы, что да. И тут я солидарен. Но боги, в тот момент, когда я шутки ради порвал ей сумку, а она взглянула на меня так, будто готова разорвать на мне одежду, а потом сжечь меня заживо, что-то во мне словно надломилось… Ее глаза горели, и это… поражало меня, я никогда не видел, чтобы у человека происходило столько метаморфоз: ее радужки переливались золотом, а в следующее мгновение кто-то будто добавил немного кофе и сверху присыпал шоколадными крошками, через секунду в них отразился луч солнца, разгоняя яростные искры, поселившиеся вокруг ее зрачков. Медно-ореховые пряди, выбившиеся из собранных у лица волос, под дуновением еще теплого осеннего ветра упали ей на лоб. Грейнджер сжала губы в тонкую линию, так что мышцы вокруг рта чуть напряглись, делая ее немного старше своих лет, кажется, она даже сжала кулаки, но я не уверен, потому что мой взгляд приковался к ее. Я уже и забыл про Уизела, набросившегося на меня, как какое-то дикое животное, Снейпа, который наверняка очень уморительно лишал волос конопатого, но все это проходило словно мимо меня, помню, Пэнси тянула меня за руку… или нет. Ладно. То, что я сейчас скажу, противно даже мне. Грейнджер была очень даже краси ничего. Меня стошнило. Продолжаем. Вернемся к насущной проблеме, буду честен сам с собой — по-моему, я начинаю ее искать глазами везде. И это проблемно. Ведь мое ебаное, непонятно откуда взявшееся увлечение граничит с омерзением и… блять… Д.М. (эти буквы выглядят просто великолепно в моем исполнении, поэтому да, я буду их писать в своем дневнике) P.S. Поттер попался. Когда Пэнси выходила из гостиной в сторону кабинета, где они будут отбывать наказание, у нее было такое лицо, словно она идет убивать, и, когда я в прошлый раз видел такой взгляд, она действительно чуть не убила. Кажется, Тео ее тогда остановил… 12 сентября 1996 Я не понимаю, что со мной, и это выводит меня из себя, но что еще больше выводит, так это то, что, кажется, Забини знает. По крайней мере, он так смотрит на меня, словно мне пять и я нассал в штаны, а он, как заботливый родитель, улыбается, и этот взгляд «я все понимаю, ничего страшного, хотя как бы ну нихуя себе». Я начинаю ловить себя на мысли, что мне нужно подойти к Грейнджер поближе. Хочу, чтобы кто-то пустил в меня Круциатусом. Тео обрадовался бы такой возможности. Вчера мы с Дафной, но об этом я, как джентльмен, умолчал перед разъяренным Ноттом, выпили его импортный виски, который ему привез дядя из Испании, и налили взамен прокисший яблочный сок. Взгляд Тео мог бы потягаться с грейнджеровским по суровости и всеобъемлющему злу, клубящемуся внутри. Не хочу показаться кретином, но, кажется, заучка начала задерживать на мне взгляд… Мерлин, мне будто двенадцать, и во мне кричит комплекс девственницы. В общем, не знаю, чем вызван ее интерес, если мне, конечно, это не мерещится, что было бы довольно прискорбно, но мне лестно. Сегодня я получил «превосходно» по трансфигура да какая, нахуй, разница. Мне пришло письмо от матери, она пишет, что все в силе. Темный Лорд не желает менять свою волю и, как она сказала, посоветовал им с отцом съездить в отпуск на неопределенный срок. Вежливое «идите нахуй», что ж, за это и правда стоит благодарить, Люциус давно потерял расположение Лорда, для всех, кто не тешит себя ложными надеждами, его смерть — само собой разумеющийся исход. Отпуск? Либо это извращенный вывод пешки из игры, либо небывалая благосклонность и жест доброй воли… Я стараюсь поменьше об этом думать, ведь Темный Лорд сказал, что я смогу решить проблему нашей семьи, словно мы какие-то игрушки, механизм которых необходимо починить… В любой случае мне не стоит об этом здесь писать, не стоит об этом говорить, не стоит об этом думать… Просто сделать. Вот и все. Это не так уж и сложно. Я уверен. Может, даже и к лучшему — вся эта история с Грейнджер, это отвлекает, хотя как-то уж чересчур. Блять. До чего я докатился — пытаюсь оправдать свое ненормальное влечение. Все. Занавес. Аплодисментов не нужно. Д.М. P.S. Очкастый и Паркинсон умудрились сжечь кабинет, одному Богу известно, как это вообще получилось… Нотт нашкодил в женском туалете, и нет, я не буду как-либо это комментировать, зато теперь он будет тусоваться с этими двумя дикими, просто команда мечты получается.

***

23 сентября 1996 Признаться, сначала я думала, он хочет отвертеть мне голову. Я все думала, это из-за того случая в коридоре, но это глупо даже для него. Где бы я ни находилась, все время ловлю на себе его взгляд, и… это уже становится любопытным. Примерно неделю назад я не отвела глаза и встретилась с его холодными графитовыми. Могу поклясться, в них промелькнуло удивление, а после... смущение? Когда дело доходит до Драко Малфоя, мне начинает казаться, что я ни черта не понимаю в людях, не умею в них разбираться и уж тем более считывать их эмоции. С мальчишками это работало безотказно: я всегда знала, когда Рон зол, а Гарри в смятении и прочее. Да даже Джинни, мастерицу плести паутины лжи, подкрепляемые невинным флиртом, я всегда понимала с полуслова, порой мне хватало одного взгляда на нее через весь Большой зал, чтобы понять, что у нее на душе. Но с Драко Малфоем все законы и системы как будто выходят из строя. Я не понимаю его. Или понимаю, но убеждаю себя, что нет… Я начала изучать его. Да, звучит в моем стиле. Стала смотреть в ответ, порой мы мерили друг друга взглядами с минуту. Именно мерили, снова и снова задумчивый взор каждого перетекал в «я убью тебя, если ты отвернешься», откуда-то в его глазах зарождалась буря, ураган, сносящий все на своем пути, не давая даже права на капитуляцию, только ответная борьба, только сопротивление. Война вечная, как жизнь, перетекла в гляделки? Привела к тому, что я ищу его макушку с идеально уложенными платиновыми волосами, к тому, что иногда мне стоит больших усилий не протянуть и не взлохматить этот прилизанный ужас. У меня создается впечатление, что он пользуется лаком для укладки больше, чем новая пассия Рональда, Лаванда Браун, вот уж к чьим волосам я бы никогда не захотела прикоснуться, боюсь, после мою руку пришлось бы ампутировать. Изредка я слышу его голос, и меня тянет придвинуться ближе, ничего так сильно не хочется в эти моменты, как огреть себя чем-нибудь, да потяжелее. Но его голос словно обволакивает меня, призывая в нем тонуть. Это ужас. Он ненавидел меня все годы Хогвартса, а теперь я смотрю на него и думаю: черт, какой же он красивый. Эти светлые волосы, которые хоть и залиты лаком, кажутся мягкими, так и хочется пропустить их сквозь пальцы; эти глаза, которые каждый день вбирают в себя все новые и новые оттенки серого вперемешку с серебристым; алебастровая кожа, словно у мраморной статуи, без единого недостатка; белая рубашка, сидящая на нем как влитая, особенно когда он закатывает рукава до локтя во время зельеварения, тогда пара прядей спадает ему на лоб, делая его лицо таким мягким, таким умиротворенным — таким он выглядит только на уроке по зельям, словно всегда знает, что нужно делать, словно это его стихия. Я заметила это уже давно, замечала всегда, все годы, что бы ни происходило в мире: когда рядом с Драко Малфоем стоит котел и великое множество различных ингредиентов, маленьких стеклянных баночек — он счастлив, если вообще возможно применить данное слово к слизеринскому принцу. Господи, я дурочка, помешанная глупая дурочка, которая запала на парня, ненавидящего ее всю жизнь, просто потому, что он пару раз задержал на ней взгляд. Что с моей самооценкой не так?! Где мои хваленая гордость и непоколебимые принципы? Видимо, там же, где и здравый рассудок — вместе с отмершими клетками мозга.

***

27 сентября 1996 Блейз говорит, что со мной все ясно, а мне вот не ясно, я бы сказал — пасмурно. Собственно, я так и сказал. Он дал мне подзатыльник. Я взорвал его кружку с кофе. Забрызгало с ног до головы и Забини, и даже клюющую носом в тарелку Пэнси, которая по невезению своему села рядом с ним. Я не понимаю, как это могло произойти. Девушка, которая вызывала у меня отвращение с самой нашей первой встречи, теперь снится мне. Она не чистокровная волшебница, но у меня уже даже язык не поворачивается назвать ее грязнокровкой. Да, после того раза, в коридоре, я еще не раз бросался в ее адрес громкими фразами, но, черт меня побери, во мне постоянно просыпалось одно и то же чувство, которое, как мне казалось, родители еще при моем рождении сдали в банк органов — стыд, тянущий за собой совесть. Я резко сел, охуев от тяжелого шока, когда осознал это. Прекрасно припоминаю, как она врезала мне на третьем курсе за то, что… А что я, блять, сделал-то? Тем не менее это было феерично, туше, Грейнджер, но как эта дикарка могла привлечь меня? Мне не составит труда перечислить как минимум пятнадцать девушек только на нашем потоке, которые в сто раз привлекательнее «мисс я все знаю». Например, вчера одна когтевранка чуть не вдавила меня в стену у входа на кухню, спас Тео, который как раз выходил оттуда, — смутил несчастную. Собственно, в этом и кроется весь корень проблемы. Они не привлекают, а Грейнджер привлекла. У них нет этих непокорных глаз, нет лишь слегка волнистых прядей, которые переливаются золотом на солнце, их пальцы не бывают перепачканы чернилами, от них не пахнет лавандой, они не смеются так, словно им все равно, кто на них смотрит, не сражаются со мной, их не хочется обыграть и переиграть. Я идиот. Со мной все ясно. Но все равно науськаю Гринграсс-старшую на Забини. Верная подружка Избранного и Уизела, вечная всезнайка, гриффиндорская принцесса, Мерлин меня побери, грязнокровка — девушка, вкус чьей гигиенической помады я хочу ощутить; девушка, чьи губы я хочу смять; девушка, которую я хочу вжать в стену своим телом; девушка, которую я хочу поцеловать. Туше, Гермиона Джин Грейнджер. Туше.

***

— О, да брось, Грейнджер, ты сама на меня набросилась, — Малфой расстегнул пуговку черного пиджака и откинул голову к спинке кресла. Темное осеннее пальто уже давно покоилось на подлокотнике рядом с родовой тростью. — Что?! — от изумления Гермиона подалась ближе к нему, но новый приступ кашля заставил ее отшатнуться. — Да-да, что ты думаешь, я не помню, как это было, как ты схватилась за воротник моей рубашки, словно она какой-то тебе спасательный круг? — он невинно моргнул, но в его взгляде плескались озорные серые искорки, а едва заметные морщинки в уголках глаз говорили, что он еле сдерживает смех. — Думаешь, я не помню, как это было? — она с вызовом вскинула брови, скрещивая руки на груди. — Не ты ли мне шептал на ухо, как долго ждал этого мгновения? Не ты ли снова и снова, как заведенный, повторял «вишня, вишня, вишня»?! — Вишня? — Драко слегка нахмурился. — Вишня, — повторила Грейнджер, изгибая одну бровь и сжимая сухие губы в тонкую линию. Пару мгновений они молчали, буравя друг друга взглядами, ловя отсветы молнии за окном на своих лицах. Пока Драко не разразился заливистым бархатным смехом, отчего Гермиона невольно улыбнулась сама, все шире и шире растягивая губы. Не выдержав, она засмеялась в ответ, искренне и звонко, если последнее еще было применимо к ее голосу. — Твоя гигиеническая помада? — его голос то и дело прерывался новой волной веселья. В глазах плескались озорные, лукавые смешинки, он смотрел на Гермиону из-под опущенных темных длинных ресниц. — Да, — давясь смехом вперемешку с подступающим кашлем, еле выдавила она, сжимая в кулаке уголок белого одеяла. В какой-то момент она начала тяжело ловить ртом воздух, ее глаза широко распахнулись, и тогда же хлопнули двери палаты, две медсестры подбежали к ней. Всякая веселость сошла с лица Драко, как сходит лавина с заснеженных гор. Врачи обхватили Гермиону за плечи и попытались уложить ее на светлые подушки, но ее тело снова и снова сводило судорогами. Молочного цвета одеяло сползло к ее ногам, так что стало видно худощавое бледное, почти белое тело, прикрываемое рубашкой. Такой же белой, как и все в этой комнате, кроме самого Драко Малфоя и терракотового кресла, в котором он сидел. Драко, как зачарованный, смотрел на Грейнджер, из носа которой потекла струйка алой крови. Он было дернулся в ее сторону и в этот момент мог поклясться, что она приоткрыла затуманенные глаза и устремила свой взор на него. Не сумел разобрать, что именно Гермиона хотела этим сказать, ведь в следующее мгновение перед ним появилась широкая спина врача, приход которого Драко даже не заметил. Малфой повернул голову к окну как раз в тот миг, когда раздался гром, ветка близрастущего дерева с грохотом опустилась на дрожащее под натиском дождя стекло, и он услышал первое пиканье аппарата. Медицинские работники что-то говорили ему, кажется, просили покинуть палату; кажется, Грейнджер их остановила; кажется, его сковала по рукам и ногам невидимая сила, потому что он элементарно не мог сдвинуться, отвести взгляд от мрачного лондонского неба, которое разрывалось от частых вспышек молний. — Что ж, теперь у меня и вправду грязная кровь, — в тишине комнаты, прерываемой лишь временным пиканьем, раздался ее приглушенный, немного хриплый голос. — Ты всегда как в воду глядел. Он наконец-то смог справиться с оцепенением и медленно повернул голову, словно ему требовалось больших усилий, словно в его шее заржавели шестеренки и их необходимо было смазать. Окинув скудное убранство палаты, отметив, что врачи уже покинули помещение, он опустил взгляд на ее лицо, стараясь не обращать внимания на выступившие кости бедер, острые локти, ребра, проступающие сквозь ее рубашку, и ключицы, о которые можно порезаться. На ее обветренных губах еще остались следы крови, и, видимо поняв, о чем он думает, она быстро прошлась по ним языком. Ее глаза потемнели, было сложно определить, где заканчивалась темно-коричневая радужка и начинались ониксовые зрачки, поэтому Драко и не мог понять эмоцию, с которой она произносила те слова. Зато память услужливо подкинула ему все вариации слов с основой «грязная», которые он не раз бросал в ее адрес. Но Драко Малфой знал правила их игры: только сражение, только борьба, только ответ на ответ, по-другому они не существовали друг для друга, по-другому они и не привлекали друг друга. — Да, мне говорили, что я очень проницателен, — холодно прошелся взглядом по прибору, который переливал ей кровь, и безразлично задержался на слиянии тонкой трубочки, по которой плавно текла алая субстанция, и бледной, серой под отсветами молний, кажущейся прозрачной коже Грейнджер. — Туше, Малфой. Его словно окатило ведром ледяной воды, он быстро поднял глаза к лицу Грейнджер и заметил, как уголок ее рта дернулся вверх, а радужки потеплели. Она устало вздохнула, сдувая мешающие пряди с лица, и прикрыла веки. — Что, Министерство не попыталось тебя вернуть, неужели не отговаривало от твоего решения? — Драко хотел казаться расслабленным, но, вопреки его желаниям, тело было напряжено, а в висках начинало пульсировать. — М? — ее веки дернулись, а пепельно-коричневые ресницы затрепетали на бледной коже, чуть приподняв в вопросе аккуратные брови, она склонила голову в сторону парня. — Разве ты не должна быть на хорошем счету у Министерства? — словно не заметив ее немого вопроса, продолжил Драко, откидываясь на спинку кресла и проводя длинными пальцами по подлокотнику. — Ну, мне ведь можно пользоваться Империусом, — чуть дернув краешком рта вверх, устало выдохнула она, подтверждая его предположение. — Да, я заметил. Интересно, это в каком же отделе такое разрешено? — он прищурился, склоняя голову на бок. — В отделе героев войны, — не без улыбки, словно объясняя маленькому ребенку, тихо проговорила Гермиона. — Да я смотрю, в тебе проснулось чувство юмора, — саркастично протянул Драко, закидывая одну ногу на другую. — И все же утешь мое любопытство, как они допустили это с тобой? Ответа не последовало ни тогда, ни после. Драко наблюдал, как мерно поднималась и опускалась грудь Гермионы, как складки на ее измученном лице разглаживались, сменяясь полным умиротворением. Он не мог отвести взгляд, ему казалось, если он прикроет глаза, то ее грудь опадет, тогда Грейнджер больше уже не вздохнет. Боялся, что ее теплое дыхание больше не всколыхнет эту холодную, как ему ощущалось, комнату, хотя он понимал, что температура в ней более чем нормальная. Он смотрел на нее и не мог не прокручивать все выборы и решения, которые касались ее, не понимал, изменилось ли что-то, если бы в какой-то момент Драко поступил иначе. Он давно усвоил, как и многие, которым пришлось принимать активное участие в войне, что все жизни кончаются, кончаются порой быстрее, чем можно это осознать, но еще быстрее разбиваются сердца, и иногда Малфою казалось, что второе приносит намного больше страданий, чем смерть. В обоих случаях ты теряешь человека: в первом безвозвратно, а во втором — со следом на всю жизнь, ведь сердце живо, ты его собираешь и склеиваешь по осколкам, как какой-то замысловатый пазл, но придет день, и далеко не последний, когда один из осколков отвалится и воткнется в самое мягкое и самое живое место человеческой души, заставляя его согнуться от боли пополам, как в первый раз. Разбитое сердце хуже смерти? Да. Всегда ли? Нет, не всегда. У каждого своя история и свой исход. Равнодушие — не преимущество. Драко считал иначе, считал иначе всю свою жизнь, и сомневаться он начал только тогда, когда грудь Гермионы Грейнджер слишком долго не поднималась наверх.

***

Тишина. Обволакивающая, нежная, укрывающая от забот тишина. На несколько мгновений Гермиона подумала, что все закончилось. Нет никаких «тогда», нет никаких «потом», нет и «сейчас», есть только «все» и одновременно «ничего». Пустое множество — множество, не содержащее ни одного элемента. Она ощутила покой, но вместе с тем повеяло разочарованием. Как бы ей ни хотелось не обращать внимания на это едва заметное чувство, она не могла его игнорировать, но суть заключалась в том, что она не понимала, по какой причине долгожданное становится червивым. Навязчивая мысль следовала за ней по пятам, словно Гермиона упускала что-то важное, что-то, что буквально лежало на поверхности, маячило перед ее взором, словно она смотрела в ответы к учебнику, но не могла найти нужный. Смятение, столь быстро одолевающее ее, заставило непроизвольно нахмурить брови, ведь не было задачи, которую Гермиона Грейнджер не способна решить, как и не было мгновений, не имеющих конца. Человеческое тело удивительно по своей структуре. Если один, хоть один нерв придет в движение, хоть одна мышца дернется — они отправят импульс всем конечностям, всему организму. Поэтому безмолвная тишина превратилась в приглушенный шум убывающего дождя, мерно отбивающего дробь по больничному стеклу, далекое бормотание врачей за пределами палаты и едва заметное дыхание. Гермиона медленно разомкнула веки, и тусклое свечение из окна показалось ей невероятно ярким и безжалостным, так что перед глазами все смешалось в серый траурный маскарад, и она часто заморгала. Привыкнув к свету, оглядела комнату, до конца не понимая, где находится, и только когда заметила мужчину, повернувшегося корпусом к окну и упершегося точеным подбородком в согнутые пальцы руки, стоящей на подлокотнике, она наконец-то вспомнила последние часы перед тем, как отключилась. Аппарат по переливанию крови уже увезли, значит, она проспала где-то час. Гермиона прошлась взглядом по идеально уложенным волосам Драко Малфоя, по белому воротнику рубашки, туго затянутому серому галстуку, по сшитому на заказ черному пиджаку, на пуговицах которого изображался герб дома Малфоев, по виднеющемуся из-под пиджака темно-серому жилету с серебряной цепочкой у кармашка. Ее взгляд было опустился к его черным брюкам, но тишину прорезал еле слышный голос. — Так и будешь продолжать на меня пялиться? — Гермиона подняла глаза к лицу Малфоя, однако он продолжал разглядывать что-то за окном. На секунду она подумала, что ей показалось, но слегка дернувшийся правый уголок его губ подсказал ей, что он ухмыляется. — Мне, безусловно, льстит твое внимание, Грейнджер, ты не подумай. Она не смогла сдержать едва заметную улыбку и тоже повернулась к окну. Дождь притих с тех пор, как она уснула, но небо оставалось пасмурным, обещающим новые грозовые тучи. Прямо под окнами на всех парах пронесся мотоцикл, и Гермиона невольно поежилась от чужеродного шума. Лондон медленно, но верно окутывал осенний вечер, об этом говорили постепенно загорающиеся фонари по улице, лежащей перед больницей, это значило лишь одно: достаточно скоро, через пару часов, вернется Гарри вместе с ребятами, но еще раньше уйдет Гермиона. — Ты помнишь те дни, когда мы вновь решили стать детьми? — снова вырвал Грейнджер из созерцания задумчивый голос. — Вдали от рамок и забот решили стать обычными школьниками, которыми и должны были быть? Он наконец-то оторвался от вида за окном и посмотрел на Гермиону. Его глаза казались как никогда серьезными, немного задумчивыми, словно он смотрел не на нее, а сквозь нее, словно пытался разглядеть кого-то за ее спиной, кого-то, кто напомнил бы ему прежнюю Грейнджер. — Да. Простое тихое «да» — и порой этого достаточно. Были вопросы, где многословность излишня, где одно слово способно точнее передать действительность, чем десять, одно слово будет звучать увереннее и правдивее, ведь правда никогда не бывает простой, чистой — изредка, возможно, но никогда простой, а многоречивость лишь вводила в заблуждение и вызывала недоверие.

***

«Counting Stars» OneRepublic Она возвращалась из Большого зала, кажется, это было двенадцатое октября шестого курса. Все отправились в Хогсмид, но она, как ее ни уговаривали друзья, отказалась, ей хотелось побыть одной в пустом, отдыхающем от суеты замке. Она шла по безлюдному коридору, напевая давно забытую песню из какой-то рекламы, которую видела в детстве по кабельному телевидению. Эта навязчивая мелодия сама собой заиграла у нее в голове, когда она допивала тыквенный сок за обедом. И теперь невольно улыбалась и слегка пританцовывала, не боясь, что кто-то ее увидит и назовет старосту школы чудаковатой. На очередном куплете, качнув бедром, она махнула рукой назад, в этот момент слизеринец с волосами цвета платины ухватился за нее, крепко и нежно, как за спасательный круг, без которого можешь плавать, но больше не хочешь. Она испуганно обернулась, так что налетела на него, слегка коснувшись его груди, но этого хватило, чтобы по ее телу прошел разряд. Она увидела знакомый взгляд и тут же отступила назад. Он продолжал сжимать ее запястье, прожигая ее горящими глазами, в которых начинался шторм. Провел большим пальцем и задержал его в районе ее пульса. Она ошарашенно смотрела на место, где его длинные пальцы обхватывали ее руку, где ее кожа соприкасалась с его, и не могла даже вздохнуть. Казалось, воздух застрял где-то в груди, сдавил все внутри и мешал ей трезво оценивать ситуацию. Когда же его пальцы наконец-то сдвинулись, она смогла перевести взгляд на его лицо и запечатлеть медленную улыбку, расползающуюся на его тонких губах. Он нежно провел ладонью до ее локтя, не отводя от нее глаз, и придвинулся всего лишь на один шаг, прижимающий ее к холодной стене коридора, шаг, оставляющий между их лицами миллиметры. Казалось, если кто-то из них качнет головой, то их носы соприкоснутся, а затем и губы. Он слегка приоткрыл рот, и горячее дыхание опалило ее лицо, она невольно опустила глаза на его губы, не заметив, как его вторая рука скользнула по ее шее, а затем по щеке. Наконец вспомнив, кто перед ней стоит, она тяжело сглотнула, борясь с желанием сократить оставшееся расстояние между ними, прикоснуться губами к его, и положила ладонь на его грудь, мягко отталкивая. Он тихо усмехнулся, склоняя голову набок. — Туше, Гермиона Грейнджер, — и отступил, театрально пропуская вперед. Кажется, это было пятнадцатое октября, кажется, урок по зельям, когда им следовало выбрать нужные ингредиенты для своих заданий, и девушка с волосами цвета корицы намеренно коснулась его руки, потянувшись к тому же корню вишневого дерева, что и он. Тогда он впервые не чувствовал себя расслабленным на любимой паре, но не впервые заблудился в собственных мыслях и чувствах из-за нее. Наверное, это было семнадцатого октября. Она сидела в библиотеке, погруженная в чтение, когда почувствовала теплое дыхание у самого уха, всколыхнувшее каждый волосок на ее коже, ощутила запах мяты. Она подняла голову, отрываясь от книги, и ее взгляд уперся в его лицо, очерченное острыми линиями. Его губы изогнулись в усмешке, а из-под опущенных серо-угольных ресниц на нее смотрели серебристые, озорные огоньки. Смущение быстро сменилось лукавой ухмылкой, и девушка, медленно закатив глаза, опустила голову к книге. Тогда и руки, опирающиеся на стол с двух сторон от нее, исчезли, как и запах мяты. Это был один из тех моментов, когда они словно по негласной договоренности оставались в замке, когда другие старались вырваться из него. Это был один из тех моментов, когда он хватал ее за руку и они бежали по коридору, словно малые дети, словно им пять и им на все плевать. Словно они влюблены. Он никогда не целовал ее. Казалось, это то, чего желали оба и вместе с тем боялись тоже. Он прикасался, гладил, трогал, но ее не целовал. Всегда был этот миллиметр, в котором ждал ответный шаг. Всегда смотрел. Безумно. Долго. Смотрел, смотрел, смотрел, смотрел, предоставляя право выбора, один лишь знак, и все вернется на круги своя, вернется плавный ритм жизни, где каждому присвоена отдельная судьба. Однако она смотрела в ответ. Улыбалась, смеялась, лукавила, но не делала важный шаг. Ей не зачем «раньше», как и не нужно «потом», необходимо только «сейчас», а для этого она была слишком горда. Любовь — это поэзия, а поэзия — это борьба, так считала она. Они играли в эту игру давно, и, зная ее ход мышления, он принял свое поражение, примерно тогда же, когда и она. — Туше, Драко Малфой, — выдохнула в губы, накрывшие ее с упоением. Вишня и мята. Голод, желанье. Два человека и два аромата. Они — принц и принцесса чужих королевств, и это был их пункт невозврата. Каждый думал о своем, но мысли их так или иначе сводились к одному. Каждый задавал себе вопрос, а не являлось ли это ошибкой? И каждый получал свой честный ответ. Они смотрели друг на друга и в то же время сквозь, стараясь в тенях увидеть прошлое, пока их взгляды не пересеклись. И Драко, и Гермиона усмехнулись с грустью в унисон. Дождь прекратился, оставляя за собой пустые мокрые улицы и испещренное тучами пасмурное лондонское небо, оставляя за собой пустое множество, пустое ничего.