Туше

«Happier Than Ever» Billie Eilish Гермионе Грейнджер двадцать три, и она начинала ощущать себя мертвой внутри. В последние дни она стала замечать, что краски жизни, и так тускнеющие по окончании войны, стали выцветать пуще прежнего, как и ее интерес к чему-либо. Бездумные интрижки, рекордная продолжительность которых от силы три недели, перестали приносить Гермионе даже некоторое подобие удовлетворения. С момента обвала ее души прошло несколько лет, и она многого достигла в Министерстве. Поначалу в карьерном росте Грейнджер находила какой-то неподдельный азарт и жажду добиваться своего, но и это начало для нее меркнуть, как только она коснулась макушкой своего потолка. Безразличие — вот пьедестал, который заняла Гермиона Грейнджер. Все в ней погибло. Каждое нервное окончание, каждая эмоция, каждое чувство. Все. Именно об этом она когда-то и мечтала — чтобы ее оставили любые волнения и терзания, чтобы прекратились вечные метания и сражения с самой собой, чтобы больше никогда в ее памяти не всплывали серые глаза. Все это Гермиона выжгла в себе через боль, которую впоследствии привыкла не замечать, нарекая иллюзией, запечатала пепел в конверт и отправила в темные глубины сознания. Туда, где все замолкает. Гермиона водила пальцем по позолоченной кромке бокала с шампанским. Крошечные золотистые пузырьки устремлялись наверх и заполняли собой хрустальные стенки. Это была не первая порция алкоголя за сегодня, но, к разочарованию Гермионы, желаемая эйфория так и не окутала ее тело, не смела все мысли из головы и не выдернула энергию из розетки, отправляя в пустоту. Нет, Гермиона продолжала быть в этом дне, отчего несказанно устала, желая, чтобы поскорее наступил следующий, а за ним еще один, пока календарь не кончится и не придется покупать новый, чтобы начать все сначала. Вновь. Она подняла взгляд на зеркало, обрамленное лепниной, позади столика с закусками. В нем отражались нарядные гости благотворительного вечера, посвященного жертвам войны. Она не была в восторге от идеи маскарада и изощрения в одежде и масках, но, по крайней мере, так не каждый мог разглядеть в ней Гермиону Грейнджер и пристать с вопросами разнопланового характера. Зал был наполнен цветным безумием костюмов, так что в глазах начинало рябить и качаться. Люди смеялись, а Гермиона лишь думала, как бы не стошнить в бокал, замечая еще одно платье павлина и маску из перьев. Наконец обведя взглядом все подсвеченное сотнями громоздкими люстрами пространство, она взглянула на себя. Черная с редкими крошечными блестками маска скрывала ее лицо, но не усталость и раздражение, которые стали ее верными спутниками на подобных мероприятиях. А из-за высокой должности Гермионе слишком часто приходилось присутствовать на официальных, но при этом вычурных, как и эта, встречах. Каштановые волосы волнами ниспадали на плечи, лишь подкалывались у лица невидимками с темными драгоценными камнями. Она опустила глаза на платье на тонких лямках, которое становилось все чернее и чернее к полу, скрывая аккуратные босоножки на высоком каблуке. Когда Гермиона двигалась, по ткани струились сумрачные волны, поглощающие все цвета жизни в радиусе метра. Образ был темный и мрачный, подстать черствому сердцу. Это забавляло Гермиону: мужчина, которого она когда-то любила, считал его светлым. Гермиона усмехнулась отражению и вернулась к своему бокалу, когда за ее спиной послышался голос. — А вот и ты! — А вот и я… — Гермиона шумно втянула воздух, готовясь к долгой игре, и обернулась. Но стоило ей сделать последнее, как на ее лице расцвела искренняя и нежная улыбка. — Ах, Гарри, это ты! — Неужели я настолько неузнаваем по голосу? Гермиона заметила, как его зеленые глаза прищурились под простой темно-серой маской, и различила подстрекательский укор в его тоне. Она мягко засмеялась, качая головой и подходя к нему ближе. — Прости, в этом и без того убивающем хаосе звуков все смешалось в еще большую какофонию, — она потрепала Гарри по плечу, приветствуя. — Боги, да ты весь светишься! Он и правда излучал радость, возможно, даже заразительную, но не для Гермионы. Скорее, он приоткрыл шторку в ее запыленное сознание, на время прогоняя скуку и безразличие. На ее слова он порывисто улыбнулся и, казалось, был готов отправиться в пляс. — Брак определенно делает тебя краше, — без притворства заключила Гермиона, оглядывая его с ног до головы. — Прошло уже три месяца с нашего венчания, а по ощущениям всего три дня, — создавалось впечатление, что захоти Гарри держать лицо, у него все равно бы не вышло. Он искрился, как ребенок, впервые увидевший рождественскую елку. — При этом меня не покидает чувство, что я знаю ее всю жизнь. Какая-то тень опустилась на сердце Гермионы, заставляя ее чувствовать удары всем телом, но по обыкновению она отмахнулась от этого назойливого ощущения, закупоривая открывшуюся пробоину прошлого. — Вы через многое прошли, и ты, Гарри, как никто другой заслужил свое счастливо «вместе», — она говорила от чистого сердца, ведь видела всю горечь его прошлых лет из первого ряда. Он заслужил весь мир и даже больше, в этом она не сомневалась ни на секунду. На миг его зеленые глаза заволокло дымкой, словно предыдущие года пронеслись перед ним вихрем, пытаясь сбить ног. Но Гарри быстро моргнул, возвращаясь в реальность. — Пойду разыщу ее, скоро толкать речь. Живая улыбка вновь обволокла его губы, и Гермиона шутливо съязвила, приподнимая бровь. — Мог бы просто сказать, что хочешь ее найти. — Ей бы это определенно польстило, — слева от друзей послышался мелодичный голос, и Гермиона, усмехаясь, повернулась к подходящей к Гарри девушке, как вдруг огни в зале потухли, оставляя лишь парочку святящихся теплым золотом сфер по периметру помещения. Гермиона пораженно выдохнула, привыкая к сумраку. Даже она не могла устоять перед волшебством музыки, окутавшим собой все пространство и проникающим в самое сердце.

***

«Bad Romance» Vitamin String Quartet Зал стремительно наполнился вальсирующими парами. Где-то в танцующих кругах Гермиона заметила Гарри. Она вся съежилась, хоть тело и тянулось забыться в чарах мелодии, боялась, что ей придется с кем-то пойти под руку, контактировать, терпеть флирт и лавину вопросов. Она отступила в нишу позади себя, желая скрыться в тени, когда ее взгляд приковался к мужчине, пересекающему комнату с грацией ветра и направляющемуся к ней. Его черная мантия развевалась сумрачными всполохами, а белая маска сливалась бы с бледным лицом, если бы не черная окантовка. Но даже издалека Гермиона видела дымчатые глаза, в которых кружились серебристые вихри. Каждый нерв натянулся в ее теле и задрожал. Она замерла, не в силах сделать шаг или отвернуться. Все, на что ее хватило, — это вскинуть подбородок и наблюдать за тянущейся к ней рукой. Ей стало дурно, душно и больно. За последнее она готова была орать на саму себя. Все повторялось. Он раздраженно дернул пальцами, устав ждать. Гермиона чувствовала, как он прожигал ее взглядом, и ожидаемо горела. Опять. Как и всегда. Тяжело сглотнув и облизнув пересохшие губы, она вложила руку в его. Сотня наэлектризованных иголок вонзилась ей в ладонь, пуская мурашки по всему телу, и Гермиона наконец, широко распахнув глаза, посмотрела на него. Он не спеша ввел ее в круг танцующих, а затем, резко развернувшись на пятках, дернул ее на себя, так что ее нос замер лишь в одном сантиметре от его подбородка. Его пальцы скользнули по ее талии, задерживаясь на оголенной спине, и Гермиона зажмурилась, готовая биться в истерике. Как же глупа она была, думая, что смогла забыть его прикосновения. Прикосновения Драко Малфоя. Его отправляли в ссылку в Италию на три года, вместо этого он остался там на все четыре по собственному желанию, а теперь каким-то образом оказался в Лондоне, на этом благотворительном вечере. Гермиона узнала его в первый же миг, но просто отказывалась верить самой себе, но разглядел ли он ее за черной маской? Может, да, а может, нет. Его эмоции и чувства всегда были слишком трудными для понимания. И сейчас Гермиона плутала в его ровном дыхании, изредка сбивающемся, когда она набиралась смелости взглянуть в его холодные серые глаза. Драко закружил ее, и она пожелала потерять сознание в этом вихре, лишь бы он исчез из поля ее зрения. Не для того она латала каждую дыру в сердце, чтобы он за одну секунду снес все стены, выпуская оголенные провода в воду и давая ей умереть из-за самой себя. На очередном шаге он потянул ее за руку так внезапно, что Гермиона, сбившись с ритма, налетела на него. Ее ноздри заполнил запах мяты, и она почувствовала, как вздрогнул Драко, когда из ее рта вырвался порывистый выдох ему в шею. Они встретились глазами, и казалось, что напуган был каждый. Светлая челка упала на маску, а зрачки расширились. Малфой продолжал ее вести в танце, сама же она полностью обмякла в его руках, неспособная ни на что, кроме как дрожать. Он виделся ей светом со своими дымчатыми глазами, светом, в котором на деле было намного меньше черных вкраплений, нежели ей казалось раньше, с любовью к которым она так отчаянно боролась, отказываясь принимать, считая их абсолютным злом, преувеличивая и утрируя. Но никто не мог быть идеальным, и на солнце бывают пятна, как и у Драко Малфоя. Правильное, неправильное — можно ли вообще использовать подобные слова к человеку? Он был светом с темными вкраплениями в своей черно-белой маске, а вот она — сосредоточением темноты, прогнившей насквозь, противоречащей самой себе, сражающейся со всем разуму неугодным, не одержав победу предварительно в самой себе. Гермиону всегда влекло к Драко Малфою. Она ненавидела в себе эту тягу к его тьме. Но на деле он был светом, к которому тянулась именно ее тьма. Вновь и вновь Гермиона задавалась вопросом, откуда столь противоречивые чувства в ней — желание, бьющее о возведенные стены, что губили ее изнутри. Борьба сердца и разума, где разум слеп и безжалостен к истине, навешивая «правильные, должные» по его мнению ярлыки. Его пальцы заскользили по ее спине вновь, и она слегка сжала ткань его мантии на плече и заметила, как дернулся его кадык. Он изучал ее взглядом, а она тонула в нем и задыхалась, не в силах ничего сделать. Как много времени нужно было на то, чтобы понять, что дорога, по которой движешься, ведет в неправильное направление? Должно быть, годы. И год прозрения для Гермионы настал. Только в уравнении было еще одно значение — страх. Могущественное, обуревающее чувство, которое, как правило, рождалось из глупости. Гермиона вскинула острый взгляд на Малфоя. Однажды она уже попыталась отдаться любви, и это не принесло ей ничего, кроме страданий. Первородный дикий испуг очередного повтора так крепко зацепился за ее еле живое сердце, что она просто не могла признать поражение и давнюю ошибку, ведь и не была до конца уверена в своей неправоте. Искры ее глаза резали и отрезвляли, и губы Малфоя искривились в презрительной с толикой печали улыбке. Он прижал к себе Гермиону, так что она почувствовала размеренные удары его сердца, а горячее дыхание и последующий вкрадчивый голос опалил кожу шеи, так что каждый волос встал дыбом. Гермиона оцепенела, пока ее кровь впитывала в себя запах мяты, который она еще долгое время не сможет с себя содрать. — Храбрость, честность, благородство — все это синонимы к слову «глупый», не находишь? Он отстранился, скользнув по лицу Гермионы ледяным остекленевшим взглядом. Волшебство музыки окончилось уже давно, а теперь пришел конец и этому танцу. Только Гермиона Грейнджер продолжала стоять в центре пустой толпы, разлетаясь на куски. В этот раз ей уже себя не собрать, она точно знала, но и для полной капитуляции было слишком рано, а после новоприобретенное понимание уже ничего не даст.

***

«When the party’s over» Billie Eilish — Ты не сказал мне больше ни слова в тот день. Появился вспышкой и вновь исчез, как и после войны, — Гермиона почти шептала, ей вдруг сделалось так холодно, но тело словно было не способно дрожать. Малфой сухо усмехнулся, гипнотизируя тучи, скопившиеся над больницей. — Ты не искала меня прежде, до того маскарада. Гермиона желала увидеть его глаза, но он будто игнорировал ее. — Я не знала, где ты… — Хватит. Гермиона, прошу хватит. Ложь не лечит, а выжигает, — Малфой наконец посмотрел на нее, и серебро его радужек задрожало. — Я прислал тебе письмо. Пальцы ее рук начали неметь, а она стала ощущать каждый удар искалеченного сердца. Не в силах видеть жалость на лице Драко, она прикрыла веки на секунду, вспоминая последнее — третье — письмо, которое бросила трясущейся рукой в камин, подавляя истерику, скопившуюся в ней, и желание кричать. «Видимо, я должен благодарить не Мерлина, а тебя, Грейнджер. Моего гребаного ангела-хранителя за то, что меня гонят не в Азкабан на полгода, а всего лишь отправляют в ссылку в Италию на три года. Спасибо, святая Грейнджер, в очередной раз думаешь, что твоя добродетель — это так мило, но я не нуждаюсь в благотворительности и твоих подачках! Так что иди к черту со своим мнением, оно такое же лицемерное, как и ты! Мир людей не вертится вокруг тебя. Д. М.» Мир людей не вертится вокруг Гермионы Грейнджер, а жизнь Драко Малфоя вращалась. Они оба знали: не в полномочиях Гермионы было вершить судьбу Пожирателя смерти. Она никак не могла поспособствовать его ссылке в Италию вместо заключения в тюрьме. Могла посоветовать тогда, в Министерстве, рассказать свою точку зрения участников войны, к коим он относился, но никак не могла повлиять на решение суда. А потому письмо Малфоя являлось самым что ни на есть криком о помощи, готовности забыть старые обиды и прошлое. В своей извращенной манере, но все же… Он предлагал ей новое начало, предлагал себя, раскрывая тайну ссылки, ведь ей не полагалось знать о подобном. Однако страх, боязнь себя самой, его, желаний, последствий, мнений, ошибок толкнули ее к крушению. Разрушение становится заметно не сразу, пройдут годы, прежде чем глаз выловит какую-то трещину, тянущей за собой еще сотни. После чего достаточно одного порыва ветра, одного дуновения дыхания, чтобы все рухнуло. Стоя у камина и сжимая письмо, Гермиона лишь думала о том, насколько проще жить в мире, где подконтрольно все, а эмоции надежно спят, не причиняя никаких переживаний. «Так будет лучше». Любовь делает слабой, а Гермиона не хотела быть таковой. Гриффиндор — факультет сильнейших и непобедимых. «Так было лучше». Мантра, засевшая в голове, пока трещины не выползли на поверхность. Пока не расставились все точки над «i», кто свет, а кем движет тьма. «Лучше». «Так бывает?» Проще, когда телом правит разум, а сердце замолкает насовсем, лишь изредка скулит, сидя в одной из пробоин души. Однако, когда чувства берутся за штурвал, мозг нависает грозной тенью, преследуя каждый день — так думала Гермиона по молодости лет, и лишь с возрастом пришла простая истина: сердце самый верный советник. Но не существовало бы иронии в жизни, если бы, упустив драгоценное время, можно было что-то исправить. Ей оставалось смотреть на руины собственной жизни, пытаясь понять, в чем же смысл всякой игры. Должно быть, в умении проигрывать. — Верно. Ты прислал мне письмо, — согласилась Гермиона, сжимая замерзшие пальцы в кулак. После войны она набралась смелости рухнуть в бездну с Драко, но тот оттолкнул ее в порыве хитросплетенных чувств, захлопнув ее испуганное сердце. В какой-то мере ей стало легче, внутренняя борьба прекратилась, сменившись тихой пустотой. Получив письмо, все, что пожирало изнутри и в то же время дарило свежий воздух, затрепетало в ней опять, а она так устала от терзаний. Бросить спичку, притупить боль, сделать вид, что все забыто, — дни будут дальше течь. Душевная дыра покажется обыденностью, пока губительное дыхание не коснется трещин. Безумие затопит новой болью, и правда вылезет наверх, но годы сменятся, прежде чем Гермиона примет реальность. Бесчисленное количество выборов, и никогда не известно наперед, который верный, но хуже этого лишь хвататься не за тот. — Ты счастлив? — Гермиона приоткрыла тяжелые веки. Малфой смотрел на нее немного нахмурившись, прокручивая обручальное кольцо на пальце. — Да, — чересчур быстрый ответ, но в то же время искренний. — Я в браке пять лет, а мой сын копия меня, — мышцы на его лице немного расслабились. — Не уверена, что это хорошие новости, — Гермиона дернула уголком рта, поймав осуждающий взгляд Малфоя. — Я счастлив, Грейнджер, в той мере, в которой мне известно счастье, и, полагаю, в той мере, в какой вообще мог бы, — его глаза оставались сосредоточены на Гермионе. — А ты, не считая твоей болезни? Гермиона грустно улыбнулась, кутаясь в белое одеяло. — Нет. И болезнь не является ключевым фактором этого. — В противном случае ты дала бы себя вылечить, — продолжил Драко, качая светлой головой. Гермиона поджала пересохшие губы. В голове вдруг наступил покой, и стал слышен лишь шум вновь начавшегося дождя, отбивающего дробь по стеклу. — Скажи, это стоило того? — стальное серебро сверкнуло в глазах Малфоя, и он придвинулся к Грейнджер ближе, наклоняясь. — Что? — Твоя уязвленная гриффиндорская гордость стоила твоего возможного счастья? — он прищурился, склоняя голову набок. Гермиона молчала. В какой-то момент ей казалось, что стоила, а после цена стала безнадежной мукой. И даже несмотря на это, она не смогла себя заставить после маскарада побежать за ним. Ни в тот день, ни после, когда все стало еще более очевидным. Ошибочным являлся не Драко, а она и ее принципы. Но так было всегда — игра на выбывание, кто сдастся первым: истинная гриффиндорка, привыкшая побеждать, или истинный слизеринец, непривыкший прогибаться до этого дня. — Ты любил меня когда-нибудь? — Гермиона, оживляясь, сосредоточила затуманенный взгляд на Драко. Он молчал, постукивая длинными пальцами по трости в такт дождю за окном. — Скажи я, что люблю тебя сейчас, что бы ты сделал? — она облизнула губы, старясь подавить дрожь во всем теле и прогнать густой туман в сознании. — А ты любишь? — его челюсти напряглись, а рука замерла на голове змеи. Гермиона усмехнулась с привычным коварством, которое когда-то очаровало Малфоя. Это не могло не вызвать тень печали в его голосе. — Слишком поздно, Гермиона, и ты это знаешь. Каждая клеточка заныла в ней на мягком звуке ее имени из его уст. Ее покрасневшие глаза заслезились, и она хрипло кашлянула, так что комната задрожала перед ее взором, а все органы скрутились в тугие узлы. — Слишком поздно, — повторила Гермиона. — Слишком… Это слово очень подходит нашим отношениям, не находишь? Яркая вспышка озарила комнату болезненным светом. — Так ты любил меня? Ты не ответил, — она зажмурилась от яркости молнии и откинулась на подушки, так что ее каштановые волосы разметались вокруг ее головы нимбом. — Да. Ее сердце затрепетало, и впервые она не ощущала боли в нем. Теперь она чувствовала лишь тепло и уют. Улыбка мягко коснулась губ Гермионы, а из-под опущенных ресниц скатилась слеза, теряющаяся в густых померкнувших каштановых волосах. — А ты? — голос Малфоя звучал сдавленно. Ему был необходим ответ после всех этих лет. Но Гермиона промолчала, замерев с опавшей грудью и легкой улыбкой на губах. Грянул гром, за которым последовал обещанный прогнозами вечерний ливень. Сухой трескучий с долей безумия смех прокатился по белой палате, окунувшейся в сумрак безжизненности. Но Гермиона не дрогнула ни тогда, ни после — Ты снова меня обыграла, Гермиона Джин Грейнджер. Туше.